/ Белоречье/ ЗВЕЗДА ОТЦА

ЗВЕЗДА ОТЦА

Автор Николай Худовеков

Из воспоминаний профессора Андрея ПавловичаКучкина (1888- 1973), члена партии большевиков с 1912 года, участника рево­люционных событий на Урале:

“Мы не раз выступали с ходатайством переименовать город Белорецк в Точисск…”

(Журнал “Пролетарская революция”, 1929, 12).

Окраина Серменево. Ночь на 10 июля  1918 года.

В ночной тьме горы, лес и река сливаются в нечто таинственное в своей перво­зданности. Как будто здесь не ступала нога человека. Природа не замечает, не обращает внимания на приютившуюся, где она позволила, маленькую деревушку – поодаль от горного массива, вдоль реки. Домики, в которых не видно ни огонька, на глубоко черном фоне почти неразличимы.Заметить их можно только там, где в окна попадают отблески реки.Река чуть светится в ночи и без луны.Не потому ли ее называли Белой?

По безжизненной (кажется) деревне кто-то едет, и притаившаяся жизнь време­нами все же обнаруживает себя. В ночное безмолвие вдруг врываются отголоски затянувшейся за полночь “посиделки”… И опять – для едущих – тишина, только скрип телеги да чавканье конских копыт в грязи.

Правит лошадью сидящий на переделке телеги сгорбленный мужик, понукания он произносит словно бы про себя. Кого он везет – не различить, в коробе, напо­минающем огромную корзину, застывшая женская фигура да около нее кто-то спящий, прикрытый рогожей. Рядом с телегой едет верховой – в казачьей фураж­ке, с винтовкой за плечом.

Он оглядывается по сторонам, поворачивает к одиноко стоящему домику без ворот. Телега останавливается, и, проснувшись от толчка, поднимаются и проти­рают глаза две сонные девушки. Подрагивая от ночнойпрохлады, прижимаются друг к дружке и к женщине, которая при этом не сделала ни одного движения.

Верховой, меж тем, спешился, к нему вышел из домика старик с зажженной лучиной. Бородатый.Лицо скуластое, нерусское. С подъехавшим разговаривает на языке, непонятном для сидящих в телеге. Хозяин вздыхает, качает головой, по лицу его, освещенному лучиной, скользнул испуг.

Человек с винтовкой возвращается к женщи­нам:

– Александра Леонтьевна, устройтесь пока здесь. Мы про вас не забудем.

Та молчит, не двигается.

– Маша, Марина! – повысил он голос, обращаясь к девчушкам. – Айда!

– Хотите кумыс? – спрашивает хозяин, освещая внутренности какой-то тесной каморки.

Трое смотрят на него, как бы мимо, не отвечая. Хозяин опять сокрушенно качает головой, вздыхает, говорит просто потому, что молчание становится неловким:

– И нет никого в деревне, все на кочевках.Июль месяц. Только те остались… – неопределенно машет рукой.Оглядывает молчащих гостей и уходит, унося с собой свет.

В темноте (в крошечное оконце видны только отсветы Белой) вдруг раздается звонкий голос:

– Мама, как называется самая красная звезда, про которую папа рассказывал?

Александра Леонтьевна, лежащая на соломе под шинелью у самой стены, вздрагивает и стонет, как от сильного удара. Она не может по­нять, пригрезилось это ей, либо наяву прозвучал вопрос дочери. Негромко зовет:

– Марина, ты спишь?

ОМСК. Февраль 1917 года.

– Как называется… как называется самая красная звезда? А, папа?

Тот же голос раздается на людной, заснеженной улице города Омска. Сумрач­ный день, хлопьями валит снег. Но упорно глядит в небо девочка двенадцати лет, держащая за руку отца, на лице которого выделяются живые, с немного насмешливым выражением, глаза и внушительные усы “по-запорожски”.

– Какая звезда, Мартын? – вопросом на вопрос отвечает отец.

Девочка вырывает руку:

. – Да ведь все равно забудешь, – с резковатой насмешкой замечает отец. – Ты и басню про ворону и лисицу никак не запомнишь.

На лице девочки можно прочитать все: ей очень хочется в гости. Но она знает, что проситься в таких случаях нельзя. Со вздохом кивает головой.

Сам звонит, заходит в дом.За дверью слышно:

– Товарищ Точисский? Здравствуйте. Филера не было?

– Какой может быть филер? Я с дочерью гуляю. И прошу не по фамилии. Здесь я, как и в Питере – “Сентябрь”.

Идет снег, наступают сумерки. По улице неторопливо проходят гуляющие и спе­шат те, кого ждут дела, временами важно проплывает карета и фланирует городо­вой – течет на глазах терпеливо ждущей девочки жизнь сибирского дореволюцион­ного города, одного из многих, в которых успели побывать за годы своих вынуж­денных странствий Павел Варфоломеевич Точисский и его семья.

Уже стемнело. Меняется лицо девочки. Из выжидающего оно становится нетер­пеливо-тревожным, наконец – слезы на глазах. Она вскакивает, бежит.

В стылой комнате сидят, закутавшись в пальто и пальтецо его мать и сестра.

Хлопнула наружная дверь, мать оживилась:

– Наконец-то!

“Мартын” вбегает в слезах.

– Марина, что с тобой? – вскакивает мать. – Да ты одна? Где папа?

– Зашел… в какой-то подъезд зашел… и не стало его…

– Как это не стало?

Неизвестно, во что бы вылилось общее отчаяние, но вскоре в комнату размашис­тыми шагами вошел отец. Порывисто огляделся:

– Пришла? Ну, я с тобой расправлюсь.. – Судорожно глотает из ковша ледяную воду. –  А вы, что, промерзли все? Где самовар? Мы же с хозяином договаривались, что в это время он каждый день приносит самовар. Товарищ Александр, – обращается он к жене, – ты за порядком плохо следишь.

– Я у него спрашивала, – говорит “товарищ Александр”, – он говорит, сегодня гости у него, для гостей и самовар.

– Вот как? Я с ним поговорю.

Убежал. Мать подошла к Марине, строго покачала головой, ничего не сказала. Вернулся отец, в руках у него огромный, пишущий жаром самовар.

– Согревайтесь, товарищи. Чика- старшей дочери, – у тебя уже нос синий… .

Шум за дверью. Вбегает, размахивая кулаками, маленький краснолицый чело­век. Точисский спокойно встает у него на дороге. Вбежавший захлебывается в гневе, чуть не брызжет слюной:

– Я тебе дам… самовар со стола … я тебе дам…

– У нас какой был уговор, когда я квартиру снимал? – пытается Точирский урезонить агрессивного хозяина. – У тебя в квартире, как на дворе, холодрыга.

– Я тебе… Я тебя тогда пожалел, пустил… Я не знаю, что ли!Ты острожник, бунтовщик против государя… У меня городской голова в свояках. Я тебя, каторжного, не только из своей квартиры… я тебя из города выгоню!

Точисский, сдерживая себя, отвечает спокойно:

– А со всей земли меня выгнать не можешь? И то ладно. А сейчас тикай к своим гостям, им не самовар, а самогон нужен.

Домовладелец, сколь ни разъярен, все же чувствует, что для него лучше будет ретироваться. Пятится к двери, а встретившись взглядом с Точисским, невольно крестится.

… Самовар уже успел пригнать в комнату немного тепла, можно расстегнуть верхнюю одежду. Точисский присел, переглянулся с женой. Что поделаешь: опять

начнутся скитания, коли не смилуется домовладелец. Но тут же взгляд отца вновь становится сердитым, он говорит Марине:

– За то, что самовольно ушла – становитесь на полчаса на колени в угол!

Марина, сжав губы, поворачивается, идет туда, куда показал отец.

– Я говорю, на колени!

– На колени не встану, – отвечает она.

– Как это не встанешь, когда я приказываю? Ремня захотелось?

По его лицу трудно понять, шутейная ли это угроза. Мать пытается вмешаться, отец отстраняет ее, решительно подходит к Марине:

– Встанешь!

– Не встану! – сквозь слезы отвечает та.

Точисский грозно стоит над ней и вдруг, рассмеявшись, поворачивается к жене:

– Ну, полюбуйтесь, вот это моя дочь!

И тут же прислушивается к усилившимся голосам за дверью:

– Как бы он сюда еще своих гостей не привел.

Окраина Серменево. Ночь 10 июля  1918 года.

Голоса рядом, такие же смутно угрожающие, опять разогнали чуткую дремоту Александры Леонтьевны в тревожную летнюю ночь. Она встает из-под шинели – дремала, конечно, в чем приехала, – идет к выходу. Хозяин-башкир стоит во дворе и смотрит в избу, по направлению шума. Оборачивается на возглас Александры Леонтьевны:

– Что, что там такое?

– Казаки потревожили, – отвечает он. – всю ночь тревожат. То из Белорецкого, то в Белорецкий. Ваши казаки, красные. Я им скажу про вас.

– Нет, нет! –вполголоса вскрикнула так, что мигом проснувшиеся дочери тут же оказываются рядом с ней. Прижав их к себе, повторяет: – Ничего не говорите, ничего!

– Они ваши, красные!

– Умоляю, не показывайте нас…

Хозяин недоуменно пожимает плечами, идет в избу. Там трое казаков закусывают в скороспелом походном застолье. Оживленный разговор:

– Слыхали, в Белорецком заводе что делается? По улицам не пройдешь.

– Народ возмущается. Комиссары, слышь, в народ палить начали. Их и переби­ли. Главного, как его… Точисский, что ли. Его, говорят, на свалку свезли и сожгли.

– Он еврей, что ли? На что нам эти инородцы? Мы своих выберем, свою Совет­скую власть.

– Этот Точисский, говорят, хотел бежать и заводскую казну грабануть, пять миллионов. Иван Каширин его – раз! – арестовать! А он бомбу бросил. Ну его и грохнули…

– Нельзя забижать народ! – с важностью, с глазами, полными мудрости жизни, говорит, покачивая пальцем, до сих пор молчавший казак. – Ладь с народом.Хошь будь царь, хошь комиссар.

– У Точисского, гуторят, и семью поубивали. Зол на него народ.

– Нет, семья где-то прячется.

– Ну, станичники, нам пора, и так засиделись. – К хозяину:

– Бабай, благодарствую за хлеб, за соль, придет мировая революция – за все расплатится. Поехали.

 

Поглядев вслед ускакавшим казакам, хозяин зашел в закуток, где притаились мать и дочери:Вам другой место надо. Здесь тревожат. В деревне много пустых домов. Айда, я вам другое место покажу. Тут недалеко.

На него смотрят молча, непонимающе…

В давно нежилой избе скрипят уже полы от ветра. Кроме покосившейся лавки, здесь ничего нет.Пыльно.Сквозь сорванную с петель дверь видны стропила.

Старик вводит сюда Александру Леонтьевну с дочерьми:

– Здесь не потревожат, и бояться не нада.

Марина гневно взглянула на него:

– Да откуда вы взяли, что мы боимся?

Махнув рукой, бабай ушел.Мать и дочериприсели на сломанную лавку… Сколько раз им уже приходилось перебираться из одного жилья в другое, но такого еще не видали.

Марина, не остыв, продолжает:

– Что он, в самом деле…

– Молчи, – говорит мать, выходя на улицу.Дом этот без двора и сеней. То, что она увидела, насторо­жило: отошедший от дома старик что-то сказал молодому пареньку, показывая в их сторону, тот быстро вывел с соседнего двора лошадь, вскочил и поскакал…

А в пустой избе, прервав оцепенение, разговаривают сестры. Маша, старшая, ей уже девятнадцать лет, – больше, чем Марина, подавлена и угнетена всем, что произошло с ними.Ей ни о чем не хочется и не можется говорить, она неохотно отвечает сестре. А та кипит:

– Я пешком пойду. Что это, будут нас гонять, как бездомных кошек, а мы ни слова… Здесь недалеко отряд Николая Каширина. Я разы­щу…

– Перестань, где ты будешь искать? – отвечает Маша. – И чем тот Каширин лучше своего брата?

– Или в Серменево пойду, – упрямо продолжает Марина. – Там товарищ Даутов с боевиками…

– Не расстраивай еще маму, пожалуйста. Какой Даутов? Кому теперь можно верить? – Маша помолчала, и вдруг вырвалось у нее: – Мне кажется, я теперь жить не смогу, если бы не мама, я бы сейчас…

– Эх, ты! – в голосе Марины готово прозвучать презрение.

– И что ты за человек? – После паузы: – Если бы не ты, мы бы спасли ту… его кожаную тетрадку. Ну да! Я потихоньку вытащила ее из стола, когда казаки все обыскивали, сую тебе, а ты стоишь, как неживая, у меня и отняли. Не помнишь, что ли?

Поглядев на сестру, осеклась и продолжает уже мягче, но по-прежнему с детской непосредственностью:

– Папа нам говорил, что никогда не надо торопиться. А ты теряешься. Ну, не так, что ли?     – Помолчав, добавляет, чтобы как-то все разрядить: – И тогда, в Омске, с самоваром, помнишь, ты испугалась, побелела вся, а я не испугалась…

ОМСК. Февраль 1917 года.

А испугаться в ту минуту, действительно, было чего.В дверь колотят, должно быть, хозяйские гости, обозленные уводом самовара. Наконец Точисский решительно идет к двери.

И возгласом изумления встречает вошедшего:

– Березин! Что это ты?

Гость, переполненный радостью, бросается к нему на шею:

– Павел Варфломеевич, я не утерпел, сразу к тебе бросился. Революция! В Пет­рограде… царя долой!

Молчит Точисский.Молчит окружившая их семья. Расстегивает сорочку Павел Варфоломеевич, будто душно ему стало. В горле пересохло, произносит с трудом:

– Ну…дождался я… Порывисто обнимает Березина, поворачивается к семье – веселей, помолодев­ший:

– Ну… наш сегодня праздник, а не их.У нас самовар останется. – К Марине: – Вот она, звездочка наша, вынырнула, как миленькая. А ты спрашива­ла: веришь, не веришь, будто в карты играешь.

– Куда ты теперь, Павел Варфоломеевич? – спрашивает друг.

– Не знаю, подумать надо, я покамест ошалел. А ты куда?

– Я, конечно, к себе, в Белорецкий завод.

– В Белорецкий? – Точисский поворачивается к жене. – Саша, я тебе помнишь, рассказывал: Женька Поленов, мой однокашник по гимназии. Там пробился в уп­равляющие округом. Ну, меня-то он, конечно, к себе устроит? Поедем с товарищем Березиным вместе в Белорецк?

– Ты там, как большевик, будешь в единственном числе, – заметил Березин.

– Почему в единственном? Ты да я – нас уже двое. Ты ведь в душе давно себя большевиком считаешь? А у меня, вот, целая ячейка. – Притянул к себе старшую дочь: – это мой Чика, Чика Зарубин… А это Мартын Тароватый. Ну, не журыся, Мартын. (Точисский в шутку называл дочерей именами вожаков Пугачевского войска). А это главный начальник штаба, товарищ Александр. Народ мужествен­ный, с такими пройдешь огонь и воду. – Оглядывает всех: – Вы почувствуйте: наше питерское Товарищество, девятьсот пятый год, все, что до сих пор было – это увертюра была. Настоящий концерт только начинается…

СПРАВКА. Точисский Павел Варфоломеевич (по рождению Август Людвигович) родился 3.(16) мая 1864 года в Екатеринбурге. Отец – Людвиг Францевич, Обрусевший поляк. Армей­ский полковник, католик, принял православную веру, окрестив себя Варфоломе­ем, а сына – Павлом. В 1883 году П.Точисский оставил гимназию, порвал с дворян­ской средой и поступил рабочим в Екатеринбургские железнодорожные мастер­ские. В конце 1884 года переехал в Петербург, где организовал “Товарищество Санкт-Петербургских мастерских”. Это была одна из первых социал-демократи­ческих рабочих организаций в России. “Товарищество” пропагандировало марк­сизм среди рабочих, основной задачей считая подготовку рабочих вожаков, спо­собных руководить массовым пролетарским, движением.

Продолжал революционную деятельность в Москве, Саратове, Нижнем Новгоро­де, Екатеринославе (где в 1892 году познакомился со своей будущей женой Алек­сандрой Леонтьевной Шаповаловой) и многих других городах. Будучи за границей, в Болгарии, встречался с видным деятелем революционного движения Димитром Благоевым.

Участвовал в декабрьском вооруженном восстании в Москве, где, по воспоми­наниям известной революционной деятельницы Людмилы Сталь, “чудом уцелел”.

Февральскую революцию Точисский встретил в Омске, в ссылке, после чего переехал с семьей в Белорецкий завод, насчитывающий 13 тысяч населения. Главноуправляющий округом Е. Поленов взял Точисского на работу заведующим коммерческо-финансовым отделом заводоуправления. Вскоре Е. Поленов вступил в партию эсеров (социа­листов-революционеров), что резко ухудшило отношения между бывшими одно­классниками…

Белорецк. Приезд депутата третьей Госдумы Василия Косоротова. Июль 1917 года.

Из воспоминаний А.П. Кучкина (1929 г.) “Сейчас в Белорецке много самозван­цев, щеголяющих званием “большевика с 1904-1905 года”. В действительности весна 1917-го застала здесь только одного большевика – П.В. Точисского. Но он с первых дней после приезда активно занимался пропагандой большевистских идей, и уже в марте в большевистской ячейке насчитывалось десять рабочих, а в апреле был избран комитет РСДРП во главе с председателем – Точисским”.

Из корреспонденции П.В. Точисского (за подписью “П.Твердый”) в газете “Ураль­ский рабочий”, 1917 год

“Революция всколыхнула и наше стоячее болото. Когда главноуправляющий объ­явил себя эсером, то служащие, за редким исключением занимавшиеся до сих пор картами, флиртом, сделались эсерами.

Кругом Верхнеуральска до полусотни хуторов, заселенных пришлыми крес­тьянами. Станичное управление рассыпало по всем хуторам повестки, а казаки сгоняли крестьян в город и там отбирали у хуторян подписи, что все они будут голосовать на выборах в Учредительное собрание за список № 2, во главе которого стоят атаман Александр Дутов и иже с ним…

С одной стороны, благодаря разгрому Дутовым Оренбургского бюро большевиков (не без участия эсеров и оборонцев), и саботажу почтовиков – с другой, Белорецкий комитет РСДРП большевиков оказался отрезанным от всего мира.,..”

Ревет Ревун – гудок – над лесом, горами, коптящим заводом, поселком…Торопится, собирается Точисский, говорит Марине:

– Пойдешь со мной на митинг?

– Не пойдет, – вмешивается мать. – Дома останется, поможет мне корзины рас­паковывать. Сколько уж времени, как переехали, а все корзины стоят… – Видя, что дочери отвлеклись, подходит к мужу, негромко спрашивает:

– Ты хочешь, чтобы тебя с трибуны сбросили у нее на глазах?- Товарищи Александр, – шутливо обижается Точисский, – кто сегодня посмеет? Те дни миновали. Праздник наш сегодня, пойми, полгода революции. Приехал Ва­силий Емельянович Косоротов, от самого товарища Ленина, будет выступать. – Говорит мягко, но решительно: – Не бойся ничего, пожалуйста, а главное – их не учи бояться.

Между тем Маша и Марина, давно оторвавшись от своих дел, прислушиваются к их разговору.

– Да, пожалуй, не стоит тебе, Мартын, – громко говорит Точисский, – народу там понабьется, в чайной, место выбрали – лучше не придумаешь. Полгода революции, а у рабочих настоящего клуба нет… Ладно, хватит здесь митинговать, счастливо, товарищи, а Василия Емельяновича я после митинга к нам приглашу. Устроим чай, . чаек и чаище… – Подмигнув дочерям, уходит.

Марина сощурилась:

– А я все равно пойду. Что раньше сказано, не отменяется. Папа сам так говорил..

Несмотря на то, что к митингу готовились на скорую руку, полутемная чайная (находилась неподалеку от башни), с еле горящей электрической лампочкой, действительно оказалась переполнен­ной. Но больше пришло не рабочих, а тех, кого в Белорецке, называли “базарной буржуазией”: – купеческие сынки, лабазники и магазинские приказчики. Почти все, впрочем, в красных бантах.

Сюда, конечно, пробралась и Марина, притаилась в толпе у дверей.

Хлопают в ладоши, увидев на трибуне из сдвинутых столов Василия Косоротова. Это их земляк, член Государственной Думы – авторитет его в Белорецком заводе сомнению не подлежит. Но Василий Емельянович сразу же кое-кому пре­подносит сюрприз:

– Товарищи, от имени большевистской фракции Государственной Думы я хочу поздравить вас…  Аплодисменты тут же переходят в недоуменный шумок: “Косоротов – большевик… Тоже большевик. А ты не знал?”

– … С полугодовщиной русской революции, – продолжает Косоротов. – Револю­ции сейчас трудно. Временное правительство, товарищи, расстреляло в Питере мирную рабочую демонстрацию. Есть жертвы среди рабочих. Враги революции охотятся за товарищем Лениным…

Это имя словно бы детонировало в чайной мгновенный взрыв. Раздаются кри­ки:

– Долой! Долой!

– Ленин – еврей, он продал Россию немцам!

Косоротова долго не слышно, наконец, доносятся его слова:

– Товарищ Ленин на этот суд не явился, так решила партия. Вот о чем я хотел вам рассказать!

Он спокоен: будто только сию секунду заметил настроение аудитории, пожал плечами и сошел с трибуны по приставленным скамейкам, напоследок махнув рукой: дескать, на обиженных богом не обижаются.

А на столах уже другой человек – юркий, худенький.

– Земляки из революционного Белорецка! – он выбросил руку вперед. – Земляки!- Шум превратился в шумок, решили, кажется, послушать.

– Земляки! – в третий раз повторил оратор. – Я тоже член государственной Думы… Иронические возгласы:

– Да, да, слышали, – раздается голос, – ты ему советовал, как войну выиграть.

– Керенский предлагал мне пост министра продовольствия в Петрограде, – со­провождая слова выразительными жестами, продолжает Седельников, – я отка­зался из чувства беззаветной любви к нашему родному Белорецку. – Тут будто проснулась в нем дремавшая ярость, он заорал оглушительным голосом, трудно ожидаемым от человека такого тщедушного сложения:

– Большевики – хамы! Нужна гильотина!

– Россия – страна хамов, – басовито “поддерживает” его кто-то из толпы. – Тоже слышали…

– Мы удавим большевиков! – вопит Седельников. – Мы введем смертную казнь в тылу, избавимся от предателей. – Похоже, что сорвал голос, хрипло и уже спокой­нее продолжает:

– Революционной России нужна война до победы, чтобы разгромить герман­ский…

– Ложь! – вдруг кричит на весь зал Марина от самой двери. – Война нужна только богачам!

Ее счастье, что рядом с ней все-таки оказались люди, мало-мальски сочувст­вующие. Один из них говорит:

– Ай да барышня…

Но ее неожиданный возглас разрядил напряжение в чайной. Кру­гом уже смеются. У Седельникова запал исчез так же быстро, как появился. Почув­ствовав себя осмеянным оратором, он комкает слова “до победного конца” и со­скакивает в толпу.

Точисский с тревогой смотрит, откуда раздался голос дочери, быстро идет к трибуне. Его встречают новым, таким сильным взрывом ярости, что насторожил­ся и Косоротов, который всякое повидал в думской фракции. Здесь не просто враждебность, а что-то озлобленно-непримиримое…

Но Павел Варфоломеевич хорошо знает, кто перед ним и как нужно разговаривать. Спокойно ждет, когда спадет шумовая волна, и спокойно вносит в нее свою ноту:

– А почему вы не даете говорить господину Седельникову? Он расскажет много интересного. С министрами в карты играет и во дворец всякий день ездит.

Гибкая ораторская манера действует на враждебную пуб­лику. Всем интересно, что будет дальше? Когда один из толпы свис­тит, его хватают за руку: обожди, дескать.

– Прощения прошу, я малость напутал, – продолжает Точисский, – это другой господин, которого звали Иван Александрович Хлестаков. Нынче и он бы охотно назвал себя сыномреволюционной России. Здесь кругом сплошные “сыновья”.

Только любуйтесь, красный на красном и красным погоняет. Разве не так? Разве не чудо, что, например, господин Кольев стал революционером? Да он боялся революции, как огня? Всю жизнь только и думал, как бы хлебом верхнеуральским спекульнуть выгоднее. А теперь тоже красный бант надел, ни дать ни взять рево­люционер!

Опятъ шум, но Точисский умело выбирает паузы.

– Или вот господин Жеребин, полюбуйтесь на него. Из рабочего вышел в заве­дующие доменным цехом.Пятистенный дом себе построил, и до рабочих ему тепе­рь никакого дела нет.

Он, конечно, закричит: “Война до победного конца!” Его-то самого на фронт не призовут, а прибыль от заказов он делит с главноуправляющим. Авария была, погибли рабочие – Лопухов Никита, Шошин Василий, Визгалов Григорий, Вертопра­хов Леонтий, Гридневский Петр, Домнин Федор – а Жеребину хоть бы хны! И такие люди, как господин Жеребин и господин Седельников, – Точисский резко повысил голос, – пришли сюда не чествовать революцию, не праздновать полгода револю­ции, а пришли, чтобы праздник этот сорвать да еще больше затемнить сознание рабочих, которые их еще слушаются…

Внушительно, предупреждающе мигает лампочка на потолке. Но это не останав­ливает Точисского, со всей страстью он продолжает.

– Нет, товарищи, граждане Белорецка.Не для таких людей революция родилась. А большевики говорят: с грабительской войной кончать, Вре­менному правительству никакой поддержки…

Тогда раздается голос, рассчитанный на решающий эффект:

– Господа! Керенский застрелился! Жертва большевистской провокации!

Но рядом с Точисским уже Косоротов, сумевший мгновенно оценить обстанов­ку.

– Кто это сказал? На телеграфе нет таких сведений. Кто кричал, выйдите сюда!

Никто не отозвался, эффект сорван, а Косоротов ставит точку:

– Плохо сыгранная провокация, и вовсе не большевистская. Как и это…- пока­зывает на мигающую электрическую лампочку.

– Товарищ Точисский прав.Эсеры пришли сюда не праздновать революцию, а хоронить ее. Я считаю, рабочим людям такая компания – не компания, гусь свинье не товарищ. После этих слов Косоротов пробирается к выходу, за ним Точисский со своими товарищами. На ходу бросает Марине: -Яс тобой дома…

СПРАВКА. Косоротов Василий Емельянович (1871-1957) – член партии больше­виков, с 1906 года. Выходец из Белорецка. Участник революции 1905-1907 годов на Урале. Один из четырех большевиков – депутатов Третьей Государственной Думы.Избран от Уфимской губернии. Отправляясь на первую сессию Думы, выступил на митинге на станции Юрюзань, где сказал, что едет не для того, чтобы участвовать в издании законов, а чтобы бороться за инте­ресы рабочего класса. В дальнейшем партийную работу вел в Уфе, Белорецке, Самаре, Астрахани. Неоднократно подвергался репрессиям. С конца 1917 года в Самаре член ревкома, зампред губсовнархоза, зампред губисполкома Совета. С 1922 года работал в Наркомвнешторге,в организациях, связанных с заграничны­ми контактами. С 1932 – персональный пенсионер.

– Я, откровенно, боюсь за тебя, Павел Варфоломеевич, – Косоротов продолжает разговор уже за чаем у Точисских, в полупустой квартире, куда те переехали недавно, скитаясь в поисках жилья теперь по Белорецку

Семья и гость расселись кто на чем, кроме Марины, которая стоит в углу, прав­да, не на коленях. А сам “чаек и чаище” на газете, расстеленной прямо на полу.

– Да, боюсь, – говорит Василий Емельянович, – как увидел сегодня это сборище. Ничего не поделаешь, тут среда такая. Хоть и рабочий, да за хвост своей коровы дер­жится.Мелкий собственник. Я с тобой остаться больше не могу, меня ждут в Астра­хани, а как ты здесь… не представляю.

Точисский поворачивается к Марине:

– Иди сюда, Мартын. Иди же… – Дочь подходит к нему боком, он усаживает ее к себе на колени. – Если будешь дуться, я маме доложу, за что тебя наказал, она добавит. А раз такая стала политически грамотная, что на митингах выступаешь, скажи Василию Емельяновичу, что теперь в Белорецке пятьдесят большевиков, а многие были эсерами, хотя не все толком понимали, что это такое. Рабочим-то эсеровские краснобайские речи уже приелись, а к нам, большевикам, только при­слушиваться начинают. Что сегодня говорили: зря, дескать, ругали большевиков и шпионами и по-всякому, вон и Косоротов – большевик…

– Павел Варфоломеевич, ты – не я, другое дело. Я для них земляк, я тут родился, а ты как был чужим, так, боюсь, и останешься.

– Ну вот, теперь будем большевиков делить на своих и чужих;…

Вагон узкоколейки. Февраль 1917 года.

И все же задумался Павел Варфоломеевич, товарищ Сентябрь. Не ко двору он здесь, в Белорецке, он это предчувствовал, когда еще последние километры от­считывал по узкоколейке. Той самой, которую начали вести к Белорецкому заводу от широкой транссибирской колеи от Запрудовки через Юрюзань, еще в девять­сот десятом году.А дотянули уже во время войны с немцами. Не будь ее – в санях бы добирался по весеннему таянью. А тут хоть скрипучий, тихоходный, да вагончик, с нарами, на которых, отвоевав уголок для себя и семьи, и вздремнуть можно на одном боку. Нары у стен в два этажа поперек вагончика. На них место найти – это как кому повезет, и на самом полу не с меньшим комфортом отдыхают на своих же торбах и мешках. Ночью по оттенкам храпа можно угадывать, кому что снится.

Вагон тряхнет, и встанет. Вот и сейчас. Загомонило вагонное нутро: “Тирлян… Тирлян?” Утро серое во всех щелях. Заскрежетала, отодвигаясь, дверь в середине вагончика, и полезли наружу. Небось, не скоро отправимся. А что оно такое – Тирлян? На немецкий лад смахивает… Выбрался на воздух Точисский, накинув на плечи пальто. Осматривается. Почти ничего не разглядеть в тумане.Вверх дорога проезжая идет, да заборы виднеются. Звон отчетливый в утреннем воздухе: железо где-то звенит о железо. Завод должно быть.

Однако видно, куда собирается толпа со всего поезда. Справа по его ходу, возле деревянной будки-вокзальчика стоит лысый мужичонка и, поднимая то одной, то другой рукой пшеничные караваи, захлебывающимся голосом выкрикивает:

– С пылу, с жару, одного мало, бери пару! Раз по рублю, два по рублю, обманы­вать не люблю! Нынче последний раз, завтра уезжаю на Кавказ!

Горячий хлеб вырывают у него из рук, в разноголосице можно различить:

– Нашего Миканыча только на Кавказе не хватало. В Тирлян перебрался, Бело­рецка ему мало! – Тоже попадают в рифму.

Миканыч, как видно, не промах, он принял меры: чтобы был порядок, сзади негостоит мрачный детина с ручным пулеметом в руках, на ремне, перетянутом через голову.

Точисскому повезло: отвоевал себе хлеб, хоть и на рубль больше пришлось отдать. Чуть не бегом спешит назад, к своему вагону, где семья. Но около соседнего парень в солдатской шинели, опираясь на палку, пытается идти. Решительно поворачивает к нему Точисский, подходит, от­ламывает добрую половину булки:

– Угощайтесь, солдат.

У того лицо передернулось от унижения, чуть не ударил дающего. Но у Точисского взгляд прямой и бесхитростный, он сейчас же добавил, как бы выравнивая отношения:

– А у вас махорки не найдется? Пойдемте туда, присядем, покурим, – показывает на сваленное неподалеку дерево.

– Да, – ворчит служивый, когда присели, – два месяца провоевал, полгода в госпитале отдохнул, а теперь и к милостыне приучаться надо. У отца-то я “рузавый”.

– Насчет милостыни бросьте. А какой вы у отца, я не понял?

– Не слыхал никогда, что ли? “Рузавый” – так обзывают, когда ест кашу и себе с ложки на пузо сваливает.

– Тоесть в переносном смысле, пренебрежительно…

– Ага, ага. – Жует хлеб с невольной торопливостью, выдающей голод. – Летось записался добровольцем на фронт, отец говорит: Рузавый и есть, погоди, в дерь­мо уложат. Уложили. Пошел до ветру, и снарядом достало, как в горячую воду свалился, только и помню. Осколками всего изрешетило. В Рязани в госпитале отлеживался. Все, как на собаке, зажило, а в ноге осталось… неправильно срос­лась. От Рязани к Юрюзани мне дорожку указали.

– Простите, как вас…

– Меня-то звать Кожевников, Илья.

– Точисский, Павел. А сейчас куда едете, Илья?

– Сказал же, милостыню собирать. Отец так и написал в госпиталь: теперь ты, тоесть я, покалеченный есть за свое отечество от немца, врага православного русского народу. И власть, кака ни есть, обеспечить тебя должна. Милостыней, значит. – Лицо Кожевникова скривилось в гримасе, но видно, что не от боли.

– Отец ваш бедно живет? – спросил Точисский.

– Бедно? Не очень. Пятистенный дом, пишет, себе отгрохал и в этот дом жену молоденькую взял.

– А что такое – пятистенный дом?

– Ну, чудак человек. У тебя, что, никогда ни кола, ни двора не было?

– Похоже, что так, – смеется Точисский.

– Отец таких не уважает, рузавые говорит. Прости… Он у меня трудяга. Петр Игнатьевич Кожевников – известный в Белорецке человек, заводской мастер…

– Я первый раз в жизни еду в Белорецк, – вставил Точисский.

– Тогда ты не знаешь. Завод у нас там, металл делаем. Прибаутка родилась: выжил в плавильне – дойдешь в травильне. От травильни той люди шарахаются, как от серы дьявольской, а мой Петр Игнатьевич из первых вызвался туда, как ее построили да пустили. До сих пор, говорит, благодарение Христу, выжил, пытаюсчастья и там. Попытал счастья.Кто-то умер – не выдержал, а отец в мастера выбился, в Верхнее селение из Нижнего переехал, дом себе выстро­ил. Четыре, мол, стены, а пятая посередке.

– Вы, похоже, ему не очень завидуете, – заметил Точисский.

– Чего? Станешь тут завидовать…

Из тумана выросла фигура, подошел к ним человек в железнодорожной форме, плаще:

– Илья! Кожевников! Так я и знал, что ты здесь проезжаешь.

– Прямицын! Здравствуй, – обрадовался Кожевников, они обнялись. – Давно с войны?

– Как ты пошел, меня списали. Ты погостить у меня должен, тем более… да, да, – скомкал он разговор, чтобы не сказать, похоже, лишнего при постороннем. – Вы вместе? И друга твоего приглашаю. – Протягивает руку Точисскому: – Алексей.

– Павел, – сдержанно представляется тот.

– Что ж, в гости ко мне, если желаете, милости прошу, – продолжает Прямицын.

– Спасибо, я с семьей еду.

– И семью в гости ко мне зови, места хватит. У меня пятистенный.

– Алексей в Тирляне дорожным мастером, – сказал Илья.

– Большое спасибо за приглашение, – ответил Точисский, – только мне очень нужно в Белорецк. – И улыбается: – Я там тоже надеюсь приятеля встретить… однокашника.

– Ты не с фронта? – Прямицын бесцеремонно оглядывает откровенно штатскую фигуру Точисского. – Политические дела какие-нибудь? Да все равно скоро не тронетесь, говорю как дорожный мастер… Теперь, не в обиду будь сказано, любой штатский пердун – политик да крикун. Тоже, небось, какой-нибудь революционер-социалист?

– Большевик я.

Оба смотрят на него, как на чудо-юдо. Но дорожный мастер еще в благодушном настроении от встречи с другом.

– Если ты большевик, тем более резон погостить у меня: торопиться некуда, ибо в Белорецке большевикам делать совершенно нечего.

– Тоесть?..

– А то и есть.Там нет помещиков, нет капиталистов, никакой вашей классовой борьбы. Дерутся только на льду заводскогр пруда ребята из Нижнего селения с Верхним. Да еще жены с мужьями. Вот его, – на Кожевникова, – покойная бабушка своего первого мужа топором зарубила, было за что. На каторге помыкалась, вернулась и опять замуж благополучно вышла, а то бы наш Илья никогда не родил­ся. Такая там классовая борьба.

С серьезнейшим лицом Прямицын еще раз оглядывает Точисского, поворачива­ется к Кожевникову:

– Да, ты знаешь, какая там классовая борьба… Ты-то не откажешься ко мне?

– Пойдем, только, видишь… – показывает тот на свою ногу. Прямицын поддер­живает его. Кожевников идет, потом останавливается, говорит Точисскому:

– Прости, добрый человек, я у тебя хлеб взял, а руки подать не могу. Но хоть объясни… как ты нам, солдатам, в глаза смотришь, или последнюю совесть поте­рял? Я знаю, что вы, большевики, за поражение, хотите, чтобы немец Россию распнул… – Очень много большевиков погибло на войне с немцами, Кожевников, – говорит Точисский.

Белорецк. Июль 1917 года.

– А здесь, в Белорецке, – продолжает он сейчас разговор с Косоротовым, – я много нового для себя узнал. Если человека не просто убедишь, а переубедишь, в свою веру обратишь, из такого самый надежный товарищ получается. “Превратить Савла в Павла”, – так говорят. Неприятеля в друга. Вот и не только в самом Бело­рецке… В Тирляне работает дорожным матером такой Прямицын, Алексей Иваныч. Так он еще полгода назад утверждал, что большевикам вообще нечего делать в Белорецке, а теперь такой сочувствующий… Есть у этого Прямицына друг, отсюда, заводского мастера сын, того я след потерял, а очень бы хотелось встретиться… Конечно, не все идут за нами. Главноуправляющий здешний, Поленов.Мы с ним в гимназии за одной партой сидели, он помог мне сюда на работу устроиться, а теперь жалеет об этом – эсер до мозга костей. Ну, а где же нет таких, что под ногами путаются? •

– Я все это знаю, Павел Варфоломеевич, – отвечает Косоротов. – Я говорю не потому, что не верю в тебя… А тебя и сейчас в Питере помнят, твое Товарищество мастеровых. И товарищ Ленин помнит. Таких людей, как ты, немного у нас…

– Ну вот, таких разговоров я вообще не люблю, терпеть не могу. Немного беречься, значит, надо? Для будущего музея революции, что ли? Лучше выпьем, давай на прощание. Товарищ Александр, налей, пожалуйста, по такому случаю.

– Если так, то уж знаешь, за что? – Косоротов поднимает стакан. – Семья у тебя замечательная, на таких людей во всякий острый момент можно положиться, не подведут, как в действующей армии хороший тыл, с которым в любое наступление идти не страшно. Вот и выпьем только один раз и только за твой крепкий “тыл”.

– Спасибо, Василий Емельянович… – Точисский взволнован и, словно стесняясь этого, продолжает нарочито резким голосом: – Из всего нужно извлекать урок. Сегодняшний праздник (полгода февральской революции) тоже на пользу пошел. Они сейчас голосуют доверие Вре­менному правительству, а мы завтра же свою листовку выпустим, гляди, я уже текст набросал. Все рабочие на заводе должны узнать, кто как празднует полгода революции. Листовки раздадим у проходной… – Встречает просящий взгляд Ма­рины, говорит ей: – Нет, ты не пойдешь, опять чего-нибудь отчебучишь. Пойдет Чика.

– Я все равно пойду, – отвечает младшая дочь. – Что сказано раньше – не отме­няется…

Но у проходной назавтра все-таки оказалась Маша – Чика. Увесистую пачку листовок она положила рядом с собой, под камень, далеко разносится ее голос:

– Листок Белорецкого комитета большевиков! Листок Белорецкого…

Рабочие, проходя мимо, здороваются с ней: видно, что не впервые встречают здесь эту девушку. Охотно берут листовки, некоторые читают прямо на ходу.

Торопятся, а вот этот человек, не похожий на рабочего, кажется, не спешит. Тоже поздоровавшись, остановился:

– Ты Маша Точисская, дочь Павла Варфоломеевича?

– Да, – отвечает она с улыбкой.

– Отец у тебя молодец: весь завод скоро обольшевичит. Это его листки? Давай мне все, что осталось, я с домны.Сам туда рабочим отнесу.

Маша в нерешительности, но он уже забрал оставшуюся пачку. Отходит, и тут с его приветливого лица, будто маска падает, так оно меняется. С нескрываемой злобой он начинает рвать листки.

Маша растеряна. Окажись на ее место решительная Марина, что быта сделала? Конечно, схватив первый попавшийся булыжник, запустила бы в этого господина, а там будь что будет. А Маша только, в слезах, выкрикивает под заводской шум что-то неразборчивое.

Нов это время над заводом, над могуче дышащей доменной печью взлетает огромный язык пламени…

Все там, по ту сторону проходной, проходит в движение, а здесь Маша и этот человек будто приросли к земле. Листовки вылетели у него из рук, ветер несет их над проходной в тучу дыма, окутавшую завод.

Никто еще оттуда не показывался, а по эту сторону проходной уже собирается толпа. Кричат. Несколько рабочих хватают человека, рвавшего листовки:

– Вот он, Жеребин! Ах ты, сука! Приказ дал, а сам гуляет!

– Стойте, что вы делаете? – вырвался тот. – Это недоразумение…

– Какое недоразумение? Ты велел на домне клапаны предохранительные закле­пать? Мы и так боялись, что конус сорвет, и на тебе!Опять люди гибнут, мало той аварии!

Злость толпы разгорается, особенно когда из проходной начинают появляться рабочие в тлеющей одежде. Истошно вопят сбежавшиеся женщины. Один рабочий успел под­хватить листовку из тех, что разлетелись, кричит:

– Во! большевики правду бают! Все начальство заодно, им войну, заказы подавай!

– Вывозить их на тачке!

Жеребина тащат, бьют. Слышатся даже возгласы: “Повесить его у проходной, что с ним разговаривать!” А в толпе все больше людей, спасшихся из взрыва на домне… У Жеребина уже лицо нечеловеческое, перекошенное ужасом, он что-то кри­чит, его не слышно…

И вдруг поблизости голос, даже не очень громкий, но сразу перехватывающий внимание всех:

– Товарищи! Самосуд – не наша работа!

Все видят: перед ними Точисский. И чувствуется, что ему не первый раз так, одному, против толпы… Нет, теперь он уже не один, теперь и вокруг него сразу же группой собираются рабочие.

– Самосуд – подлость, – твердо говорит Павел Варфоломеевич. – Мы будем дей­ствовать по-другому…

Его слушают, а он каждую новую фразу обращает не ко всей толпе, а к кому-то в ней, меняя собеседников, словно идет обычный разговор.

– Пусть Совет сегодня же отправит телеграммы в Екатеринбург и в Троицк, про­курору. О том, что преступления официальных властей чуть не кончилось самосу­дом, расправой над заведующим доменным цехом… Я лично вам, господин Жеребин, сколько раз говорил, что у вас на домне даже брандспойта нет. У людей одежда горит, а тушить нечем…

И тут же останавливает рабочих, готовых вновь со злобой обрушиться на Жере­бина:

– Его оставьте! Дело не в нем. Он не сам додумался заклепать клапаны.Он тоже приказы выполняет. Домна уже давно выгорела, ремонта тре­бует, работать на ней опасно, а им до рабочего какое дело? Им нужны заказы, война до победного конца. Жеребину управляющий приказывает, а управляющему еще кое-кто повыше…

– На тачке их всех вывозить! – раздаются голоса.

– На тачке вывезти не вредно, да ведь сперва надо самим научиться управлять производством. Рабочий контроль на производстве – вот что сегодня нам нужно! За рабочий контроль будет бороться большевистский комитет, профсоюз, кото­рый нам с вами еще создать требуется. А сейчас, хватит митинговать, кто цел, на завод пошли, там наша помощь требуется!

… Брошенный, избитый, остается на земле заведующий доменным цехом. Но когда Маша подходит к нему, собираясь помочь, тут же слышит злобное, еле выго­вариваемое сквозь зубы:

-Я тебя ненавижу. Всех вас ненавижу. Предатели…

– В Верхнеуральске большевиками стращали маленьких детей, – читает вслух Александра Леонтьевна, – а для больших ввели военное положение…Однако, несмотря на давление со всех сторон, белорецкие рабочие показали на выборах в Учредительное собрание, что они поняли, кто их враг, кто друг…” – Она останавливается. – Будешь дальше слушать свою статью или нет?

– Погоди немного, – отвечает Точисский. – Я думаю, что бы Чике в этот альбом написать. Ведь так повелось, альбом без подписи не дарят.

В квартире у Точисских все та же неразбериха, сейчас еще по всему видно, кто-то собирается уезжать. Маша готова в дорогу, сидит и смотрит на отца. Марина с протестующим видом ходит по комнате.

– Так. так… – Отец, написав в альбоме, читает, вслух:

Зовут тебя Машей, Марусей и Мусей,

Но Никой с пеленок зову я тебя.

Пускай до твоей седины доживу я, Но Никой останешься ты для меня.

Марина, ко всему еще раздосадованная, что стихи посвящены не ей, вставляет с иронией:

– И не склад, и не лад…

– Ладно, как умеем, – отвечает отец. – А ты долго собираться еще будешь?

– Я никуда не поеду, – говорит Марина.

– Опять ты за свое! Ну, конечно, как же мировая революция через Белорецкий завод пройдет, пока Мартын Тароватый будет кончать школу в Верхнеуральске?

– Сказала!Не поеду в Верхнеуральск. Там портрет царя Николашки висит…

– А вот и не висит больше! – энергично бросает отец. – Там хороший человек народ воспитывает. Иван Дмитриевич Каширин. Он с фронта тысячу казаков домой увел, разагитировал, значит, войну продолжать. Теперь дома наводит порядок. Увидите его – обязательно привет от меня передайте.

Марина только мотает головой. Понимая, что разговор затягивается, да и жена сама чуть не плачет от близкой разлуки с дочерьми, Точисский переходит на решительный тон:

– Тебя, Мартын с балалайкой, я переупрямить еще могу. Ты же знаешь: что сказано раньше – не отменяется…

Белорецк. Октябрь 1917 года. Первые схватки с базарными торговцами

– Это могло произойти только у нас, в Белорецке… Вообще октябрь был для нас очень беспокойным месяцем. Только не подумайте, что мы часто собирались на митинги и тому подобное, упаси боже! У нас другое поветрие: почти в каждом жилом доме варится “кислушка”, по вечерам разгул под гармошку и драки, а ноча­ми кражи, очень смелые и дерзкие. Мы думали, в чем причина такой дерзости, а оказалось, что среди грабителей наша так называемая народная милиция, которая сплошь состоит из социалистов-революционеров. Сейчас мы ахаем: как это могло статься? Особенно ахает председатель белорецкого Совета господин Шрамков, тоже социалист-революционер. И тут же мы с ним обсуждаем не менее важный вопрос: быть или не быть рабочему клубу? Рабочие все еще собираются в захуда­лой чайной, которую иронически окрестили “Большой Совет”. И вот наш Совет в отсутствие господина Шрамкова принял резолюцию: пустующий дом. принадлежащий купцу Бисярину, объявить собственностью Совета и обратить под рабочий клуб…- Да, я отменил о насильственном захвате дома, – говорит, нервно подергиваясь, председатель Совета Шрамков напирающим на него рабочим в той самой, насквозь прокуренной чайной.

– Как же так? – горячатся рабочие. – Клуб во, как нужен. Собраться без кислушки, поговорить…

– Поймите, господа. Революция затем и произошла, чтобы отменить всякое на­силие. А вы насильственно захватили собственность, вам не принадлежащую…

– Да Бисярин зажухал этот дом, завещание похерил. Внаем сдавал, а сейчас там уже сколько лет никто не живет.

– Я сказал и говорю еще раз: не могу допустить насильственного захвата чужой собственности. Не имею права.

– А вообще, – спокойно вмешивается Точисский, который здесь же, в группе рабочих, – имеет право председатель Совета единолично отменять решения Сове­та?

– Вы, господин Точисский, – сердится Шрамков, – всегда мутите народ вместо того, чтобы поддерживать в Совете единство революционных сил…

В это время у входа в чайную шум – и двое вооруженных рабочих вводят двоих задержанных. Те сразу, оттесняя конвоиров, кинулись к Шрамкову: защити, деска­ть. Рабочий, что с ним рядом, иронически замечает:

– Вот оно, единство!Букет из роз! Председатель Совета и базарные буржуи…

– Спекулянты, – говорит, показывая на задержанных, один из конвоиров. – Бися­рин спрятал 150 ящиков чая и продавал башкирам по восемнадцать рублей за фунт. У Копьева нашли спрятанные пимы, полушубки. Не все нашли. Его предупре­дил кто-то из Совета, и он половину перепрятал…

– А ты видел? – переходит в атаку Копьев, уверенный, что здесь его в обиду не дадут.

Рабочие гудят негодующе. Шрамков их останавливает:

– Тихо, господа. Нельзя рубить с плеча. Господа Бисярин и Копьев – люди ува­жаемые, хлебом весь поселок кормят.

– Своим, что ли, хлебом? Верхнеуральским спекулируют!

– Я говорю, – повысил голос Шрамков, – Совет должен действовать по законнос­ти, а не по произволу.

– А я здесь вижу Совет, – говорит Точисский, – в лице одного лишь председателя, который навязывает волю всему Совету. Принял Совет решение о рабочем клубе.Председатель отменил, а Совет слушал и скушал. Проворовалась наша милиция.Господин Шрамков, чтобы дело замять, пригласил комиссара, своего человека из Юрюзани, чтобы тот тихо расследовал и никого не обидел. Совет же опять слушал и скушал. Теперь вот спекулянты завелись, вместо того, чтобы дать им по рукам, председатель байки поет, а Совет опять слушает и, кажется, скушает. Такой Совет нам и нужен, да?

– Эй Точисский, – Выкрикивает Копьев, – много чего-то говоришь. Тебя давно с трибуны не сбрасывали?

На него шумят:

– Мы тебя самого сбросим куда надо, спекулянт вшивый.

Шрамков уже не в силах навести порядок, но в это время вбегает мальчик, размахивая телеграммой:

– В Питере большевики… восстание! Вся власть Советам! Временное прави­тельство низложено!

Не раздается ни громкоголосого “ура”, ни “Интернационала”. Точисский, и те, кто ему сочувствует, ощутили ответственность момента, серьезны, как никогда. Задержанные купцы переглядываются, по их глазам можно понять: Это же, в Пи­тере, а не у нас…” А Шрамков, широко улыбаясь, говорит Точисскому:

– Слышали? Кому власть? Советам, нашим Советам!

Из воспоминаний А.П. Кучкина.– Вскоре после Октября волостной сход из­брал Точисского председателем так называемого временного земельного комите­та. Под его руководством этот комитет часто созывал съезды по земельным во­просам, где обсуждались и другие вопросы.

Так, в январе 1918 года земельный съезд принял резолюцию: поскольку власть народа может быть защищена только вооруженной силой, съезд настаивает перед Екатеринбургским областным и Уфимским губернским комитетами большевиков: помочь в организации боевых дружин, прислать инструкторов и оружие.

Станица Верхнеуральская. Ноябрь 1917 года.

ДОБРОТНЫЕ, крепко вросшие в землю, однообразные домики в два этажа, с металлическими ставнями, с улицы – ворота и крылечки с полукруглыми козырька­ми… Ничего не меняют годы в казачьей станице Верхнеуральской, превратившей­ся к этому времени в уездный центр. Ветер, слякотный ноябрьский снег делают пейзаж совсем унылым. На улице никого.

Как взаперти, чувствуют себя Маша и Марина в своей комнатке с маленьким окошком, выходящим на огород. Сумерки и тоска, больше тоски от сознания, что завтра все будет, как сегодня.Те же нудные уроки Закона божия в классе, наглу­хо запечатанном от дуновений жизни…

Заметив движение за окном, сестры всматриваются в сумерки. Там одинокая фигура. Человек, припав лицом к окну, машет руками.

– Парень какой-то, – говорит Марина, – надо выйти.

– Как же, – отвечает Маша, – хозяйка предупреждала, чтобы ни с какими парня­ми…

– Эх ты, Чика! Всего боишься. – Марина тут же надевает на плечи первую попав­шуюся одежду…

Человек в плащ-накидке бросается ей навстречу, но. к некоторой досаде своей, видит, что это не Маша, а Марина, в длинном, до пят, сестрином пальто.

– Что тебе нужно? – спрашивает она?

– Маруся дома?

– Я за нее. Быстрее, в чем дело? Записку, что ли, ей передать?

– Не записку, вот… Из-за пазухи достает промокшую газету. – Я Миша, из дружины Ивана Дмитриевича Каширина, Маруся меня знает немного.

– Ну, сестричка, тихоня, – вырывается у Марины.

– Это уфимские Известия, туг ваш отец пишет про Белорецк.

– Ой, какой ты славный! – Марина,не скрывая радости, вытирает лицо от мокрого снега. Разворачивает газету, словно не зная, что с ней делать, а когда спохватывается, почтальона уже нет.Сестры в полутьме у окна, вглядываясь в газету, словно бы слышат спокой­ный, немного ироничный голос отца.

Белорецк. Тревожная зима

Гудок ревет прерывисто, словно захлебываясь в снежной метели…С отъездом дочерей еще более необжитой стала выглядеть квартира Точисских. Единственное, кажется, жилое место в ней за письменным столом, где по вечерам Александра Леонтьевна попривычке корректирует будущие газетные статьи Павла Варфоломеевича – белорецкого “Нестора-летописца”, вычитывая ему вслух уже написанное.

Устало звучит теперь ее голос:

– Состоялось заседание Совета по земельному вопросу. В этот день, ввиду субботы, черносотенцы разошлись по своим домашним баням и не устраивали обструкцию Совету.

А мысли ее, судя по всему, далеко. Перевернув листок, она замолчала, потом говорит:

– У Марины через две недели день рождения…

У Точисского та же тревога за дочерей, что и у нее, но он не показывает вида, мягким жестом приглашает ее продолжать. После паузы она читает дальше:

– “Представитель “базарной буржуазии” Копьев снова сделал вид, что никакого земельного вопроса у нас не существует. Но мы знаем, как плохо складываются отношения у рабочих с базарными воротилами, когда дело касается земельных участков. Эти воротилы, крестьяне по паспорту, а на деле – спекулянты…”

Точисский поднимается, услышав стук в дверь. На пороге показался хозяин дома.

Множество квартирных хозяев успела перевидать семья Точисских. в том числе и в Белорецке, где им часто отказывали и приходилось переезжать. У Павла Вар­фоломеевича сложилось даже предубеждение против этого типа людей. А нынеш­ний хозяин – сама любезность. Аккуратно прибранный, в свежей рубахе, он выгля­дит каким-то благообразным. С широким жестом:

– Милости прошу, – объявляет, – Павел Варфоломеевич и Александра Леонтьевна. Поси­дим, чаю выпьем.

Видится, что сам он уже выпил, и не чаю

– Спасибо вам, Петр Игнатович, – сдержанно отвечает Точисский. – Вы присаживайтесь. пожалуйста, посидите.

– Я могу присесть. могу и сюда принести, как вы люди занятые. Вы мне сенокос обратно отдали.., николи не забуду.

– А как же иначе? – поднял брови Точисский. – Земельный комитет защищает заводские интересы, тех, значит, кто на заводе трудится. У вас несправедливо отняли участок.

– А вот вы, позвольте вставить, у господина Копьева отняли несправедливо, – вдруг завернул хозяин.Вы ему отдайте. Не обижайтесь, правду-матку говорю.

– Вы считаете, что Копьева обидели?

– Да еще кому его землю отдали – тьфу! – Кольке Евсееву.

– Евсеев заводской слесарь, у него четверо детей.

– Только детей он трусить и умеет, боле ничего. Господина Копьева не надо трогать, он хозяин толковый, кого хошь в Белорецке спросите.Пшеницу по одной зяби сеет, без весенней пахоты. А Колька? У него и на огороде николи ничего не росло.

– Что ж. он лодырь, что ли? Работать не любит?

– А хрен знает. Раньше и старался, а ныне вовсе хозяйство бросил. Христос, говорит, от меня отвернулся. Рузавый, рузавый и есть.

– Так и мы, Петр Игнатович, будем вроде Христа? Отвернемся, и пусть человек пропадает?

– Ты хоть и неверящий, а слушай, – хозяин доверительно придвинулся к Точисскому. – Я больше тебя жизни прожил, скоро седьмой десяток разменяю. И, слы­шал, правду бают.От кого господь бог отвернулся, тому помогать не след. Сам уж он, Христос, по-своему рассудит, кому чего не дал в этой жизни в будущей додаст. А помогать станешь, значит, против бога идешь, как он и от тебя отворотится.

– Да это великолепная жизненная философия, Петр Игнатович! – смеется Точис­ский. – Просто, как все гениальное. И как это не все люди до нее додумались. Легко было бы жить.

– Легкой жизни у меня не было, а благодаря Христу в люди вышел, мастером стал. Работал, не бунтовал, на митингах не вопил, как нынешние пустозвоны. От Илейки вот моего… Христос отвернулся, разум отнял, что тут поделаешь?

– Погодите, погодите. – Точисский привстал. – Это вы Петр Игнатович Кожевников?

– Испокон веков звали, сударь, – с достоинством и даже как будто с некоторой обидой отвечает тот.

– Все думаю, где слышал раньше… Так мы с вашим сыном вместе сюда, в Бело­рецк, по узкоколейке добирались. Он с фронта ехал, раненый был.

-Да – поморщился Петр Игнатович. – И не было тогда мобилизации, доброволь­цем пошел. Иду, говорит, батя, защищать твой огород, скотину да поле хлебное. Прозащищался. А вся жизнь так у него. На заводе, чем делом заниматься, изобре­тал чего-то. Я ему талдычу: ‘Что нужно, и без нас изобретут”. Упрямый. Вот и на войну пошел, с отцом житье не понравилось.

– А где он сейчас?

– Был здесь, да в Тирлян смотался. Где-то там бабу нашел, пьет с ней, отцу на глаза не кажется. Пусть. Небось, не первый у нее. Конечно. Не по нраву, что я вдругорядь женился, вот, себе житье напоследок устраиваю. А что я горел кис­лотой жегся, эту жизнь себе зарабатывал. и его, сорванцатеперь по мне уважать станут. Да черта ему, – не стесняясь, врезал кулаком по столу – на коленях ко мне приползет, а у меня другой наследник-сын будет.

– А если дочь? неожиданно спрашивает Александре Леонтьевна.

– Чего? -Вздрогнул Кожевников. Кака дочь?

– Ну, ведь вы сейчас не знаете, кто у вас будет?Вы сразу в рузавые запишете. Одна дочь у вас, кажется есть?

Приезд Чеверева

Кожевников не успевает ответить. За окном опять гудок, и сразу в калитку стук. Точисский говорит встревоженному хозяину: – “По­годите”,- идет сам, а Кожевников молча крестится.

В сенях Точисский спрашивает вошедшего рабочего:

– Евсеев, почему гудок? Людей зря путаете.

– Дружину собираем, Павел Варфоломеевич, – отвечает тот, шалят черносотен­цы на Шишке. А я к вам привел товарища из Уфы. – За его спиной вырастает коренастый, широкоплечий мужчина, протягивает руку Точисскому.Веселым ба­сом представляется:

– Чеверев. Из губернского Совета.

– Александр Михайлович? – улыбается Точисский – Слышал о вас Рад, очень рад познакомиться…

– Засиживаться некогда, – говорит Чеверев уже в комнате, присев за столи­ком вместе с Точисским, когда раскланявшись, ушел к себе Кожевников – Соберу у вас рабочий отряд и пойду подВерхнеуральскую, на атамана Дутова. Сильно шалит. В Верхнеуральской много расстрелял…

Останавливается, по изменившемуся выражению лица Точисского почувствовав неосторожность сказанного…

Но в эту минуту происходит самое неожиданное, что только могло теперь слу­читься. Распахнулась дверь, и в комнату вваливаются измученные, засыпанные снегом Маша и Марина. Обе еле держатся на ногах.

Отец и мать застыли от радости и изумления. А Марина – ей все ни лочем – отряхивается и вместо приветствия спрашивает;- Папа, мама, а что ж вы меня с днем рождения не поздравляете?

Точисский, еще не придя в себя, машинально отвечает:

– Через две недели у тебя день рождения…

– А вот и нет! – Марина хлопает в ладоши. – Советская власть время вперед подвинула. После 31 января стали считать не первое, а 14 февраля. А вы не знали?

– Зато я знал! – весело вмешался Чеверев, тоже хлопая в ладоши. – С днем рождения, барышня! Я тебе из Уфы гостинец привез.

Из мешка, оставленного у порога, достает огромный заледенелый пряник…

СПРАВКА. Чеверев Александр Михайлович (1887-1921) – герой гражданской вой­ны. Из рабочих, в большевиках с 1908 года. После февральской революции член Симского заводского, затем Уфимского губернского Совета, делегат 7-и (Апрель­ской) конференции РСДРП (б). Участвовал в боях против белоказаков, белочехов и белогвардейцев на Южном Урале и в Поволжье. Командовал полком при штурмеСарапула и Ижевска. В конце 1918 – начале 1919 годов учился в Академии Геншта­ба РККА. В дальнейшем командовал бригадой, дивизией, возглавлял отряд при подавлении кулацких мятежей в Уфимской губернии. Осенью 1921 года направлен в Дальневосточную республику как военный пред­ставитель РСФСР, но по дороге умер, отравившись (или будучи отравлен) балы­ком. С семьей Точисских был очень дружен…

Уже глубокая ночь, а весело у Точисских, несмотря на тревожные вести, ко­торые привезли дочери из Верхнеуральска. У Чеверева в руках гармошка – нераз­лучная спутница в дорогах того беспокойного времени. И песня – тоже достойная спутница:

Среди лесов дремучих

Разбойники идут,

В руках своих могучих

Товарища несут. •

Носилки не простые:

Из ружей сложены,

А поперек стальные

Мечи положены…

– Вы прогоните Дутова из Верхнеуральска? – спрашивает Марина.

Конечно, прогоним, что еще делать с ним.

– От этого человека, – напишет потом в своих воспоминаниях Мария Павловна Точиская, – так и веет отвагой, мужеством, весельем…

С большим трудом Александра Леонтьевна уводит дочерей спать. У мужчин сра­зу начинается свой, серьезный разговор.

– Отряд мы тебе собрать поможем, – твердо говорит Точисский. – Даже не один. Я ведь не только на наших, белорецких, надеюсь. Туг недалеко есть поселок Тирлян, Там тоже боевую дружину создали, человек триста. Командует Прямицын Алексей Иванович       Не слышал про такого?

– Нет.

– Ну, ничем еще себя особенно не проявил, но, кажется, надежный товарищ. Пусть свой отряд поведет на соединение с твоим. Вместе ударите по Верхнеураль­ску, тогда Дутову гроб с музыкой… Но вот чего я не понял: если Дутов сейчас в Верхнеуральске, где же Иван Каширин со своими?

Должно быть, тоже силы собирает. А ты как здесь живешь, а? – они разговари­вают уже как близкие, родные друг другу люди. – Кое-что я знаю, как тут саботиро­вали, – говорит Чеверев. – Зарплату рабочим правление зажимало, сваливали на большевиков

– Этого больше нет, – ответил Точисский. – С декабря завод национализирован.

– А где нынче ваш главноуправляющий?

Не знаю. Где-нибудь роет могилу Советской власти, Дутова поджидает.

– Вот я наблюдаю за настроением в здешних краях, – говорит, прикуривая, Чеверев. – Как, по-твоему, народ настроен по отношению к Советам, к большевикам?

– Да что сказать, по-разному. Не все нас понимают. Кое кто.от революции толь­ко свободы ждал, а мы, видишь, дисциплины требуем.

– То-то. Народ, народ, а вот здешние мещане зажиточно тоже себя народомвеличают. Те, что с трибуны сбрасывали. Народ они или нет? Если да, стало быть, большевики и за них кровь проливают, за счастье всего народа, а они этого счастья, погляжу, не очень-то хотят. Выходит, мы насильно пытаемся осчастливить?

– Как это так? – вспыхивает Точисский. – С таким настроением тебе и в бой против Дутова идти нечего, товарищ Чеверев,

– Постой, постой, – отзывается тот. – Что ты человек вспыльчивый, я тоже знаю. А от размышлений нам нельзя отказываться, борьба научила – размышлять уметь.

Вот и размышляй, – сказал Точисский, – что такое значит: еще одну душу рабо­чую из этой грязи мещанской высвободить. Для меня это великий праздник. А ты пищать заставляешь: народ или не народ.. А разве нашим с тобой учителям было легче бороться за наши души?

Замолк Точисский, отвернулся к окну. Что он видит там, в черноте? Может быть, как в яви, представляет себе и заново переживает эпизоды своей петербургской жизни, когда только рождалось первое в стране марксистское рабочее Товарище­ство?

Мглистые, морозные столичные улицы в день его приезда, радостная встреча с сестрой Марией, которая давно уже в Петербурге жила…

Квартира, где впервые собрались организаторы будущего Товарищества. Никакой торжественности, все самое обычное, как один из моментов жизни…

Сходка за городом, на лесной лужайке, яростные споры. Что он тогда говорил? “Вы с нами до первого крутого поворота…” Это об интеллигенции. Дай, как говориться, бог, чтобы оказался неправ…

Бегство от шпиков в вагоне пригородного поезда. Точисский с товарищем пры­гают с подножки в глубокий снег…

– Да, – слышит он голос Чеверева, как будто прочитавшего мысли Точисского, – у тебя был Санкт-Петербург, у меня – Сим-городок. Тогда было – кругом тьма, впереди свет. Теперь вышли на свет, а иной раз глаза бы не глядели…

– Ты на утешение напрашиваешься, товарищ Чеверев, – говорит Точисский. Ты хочешь, чтобы тебе сказал: мы живем не напрасно. Но ты это и сам знаешь. Ты Данко вспомни. Хорошо, что у него сердце не сгорело раньше времени? Ему повезло с этой обетованной землей. А если бы вдруг на пути оказались вовсе непроходи­мые дебри? Или пожар лесной? Пропасть, которую не переедешь?.. А второго сердца у него, как ты догадываешься, не было… Имели бы право бросить им: “Вы только шли, как стадо овец!” Вот и размышляй, если тебя революция научила… А вообще-то уставать рано, товарищ Чеверев, мы, по-моему, еще только начинаем.

К ним подходит Александра Леонтьевна.

– Что, заснули? – спрашивает у нее Точисский.

– Не хотели ложиться ни в какую, а легли и сразу, как убитые. Полдороги пешком добирались. Рассказывают, какой-то хозяин вез их на лошади, да узнал, что они дочери Точисского, и свалил их прямо в снег.

Нужно как-то сбить тягостное настроение, и Павел Варфоломеевич неожиданно предлагает жене:

– Спой-ка ты нам, потихоньку.

– Да ты что?..

– Какую-нибудь вашу. Что так смотришь? Думы мои, думы мои, лыхо мэни з вамы.

з вами…

* Перестань. – отмахиваться Александра. Но сама видит, что это им очень, очень нужно.

– Наигрывать? – спрашивает Чеверев.

– Нет, не надо, – говорит она. – Потихоньку. Мягкий, звучный голос Александры Леонтьевны не нуждается в аккомпанементе. Тихо, выразительно затягивает она украинскую “Сыву зозулю”.

И тут же песню, едва начавшуюся, прерывает стук в окно.Глухой голос снаружи:

– Амбары горят!

– Эх, испортил песню, дурак, – бросает Точисский. – И напелись мы с тобой, товарищи Чеверев, и выспались.

– Что там? – спрашивает тот.

– Решение земельного вопроса по-белорецки. Надо идти…

На пустынной базарной площади черным монументом выделяется кир­пичная водяная башня с пожарной каланчой – достопримечательность поселка, построенная в 1916 году. Сейчас она – как таинственное пугало на фоне зарева: прямо за нею пылают и дымятся амбары с зерном.Излишками, недавно отнятыми у спекулянтов. Тает снег у подножия башни, как в весен­нюю оттепель…

… А веснаподходит своим чередом. Яркое мартовское солнце насквозь пронизывает комнату, приспособленную под штаб белорецкой боевой дружины красногвардейцев. Здесь все по-военному. Есть и полевой телефон. Точисский говорит в трубку:

– Продолжаю телефонограмму. Рабочий отряд под командованием товарища Дороднова закупил у верхнеуральских казаков пять тысяч пудов хлеба, доставлен­ных в Белорецкий завод на 195 подводах. Сорвана провокация местной базарной буржуазии с поджогом амбаров, рассчитанная на голод. Виновные арестованы. От­ряд контрреволюционно настроенных казаков пытался их освободить. В ответ рабочими Белорецка создана боевая дружина, в которую вошло 113 чело­век. При организации дружины отличились Федор Сызранкин, Иван Волков, Яков Косарев…

Хлебная демонстрация. Февраль 1918 года

В красном цвету базарная площадь. Церковь, торговые ряды, полусгоревшие амбары над Белой да та башня – вот и вся топография главной площади поселка, которую называют еще Церковной. Народом наполняется она обычно в празд­ники, да в базарные дни. Но такого, как нынче, не видел раньше никто из белоречан. Подводы с хлебом, лошади, и к каждой дуге прибит красный флаг, они так и въезжали в заводской поселок. Между подводами и вокруг – взволнованная толпа: верховые и пешие, люди в военном и всяком смешанном, а то и полный арсенал в челове­ческом обличье: винтовка за плечами, за поясом наган с одного боку, с другого лимонки, еще и шашка для полного счастья.

Хлебная “демонстрация” подняла на ноги весь Белорецк. Лежит этот поселок, окруженный высокими горами, как в сосуде замкнутом, и погода здесь не та, что по другую сторону гор. Весь в косогорах , съездах, как тут говорят.И повсюду народ. Тянутся по главному съезду, что ведет от Белой, оживление заметно и по тусторону, где сам завод, вернее целых два – плавильная, да Шишка. Шишка – это сталепроволочный завод. А прозвали его гак, должно быть, потому, что рядом гора с таким названием.

Про Шишку писал какой-то расторопный журналист, что это дитя двадцатого века. Тогда старая плавильня – пожалуй, отродье восемнадцатого. Там все черно, а на Шишке чистенькие ходят, проволоку делают. Но и тут есть злой цех-травильня, где люди дышат ядом – кислотой. И правильно заметил младший Кожевников: выжил в плавильне – дойдешь в травильне.

Жилье по левую сторону Белой и заводского пруда называется Верхним селением, по правую –  Нижним. В Верхнем, уж так сложилось, живут, кто почище. Нижние про­звали Верхних шишкарями, зло подшучивают: “Шишкарь у своей коровы зад лижет, быка за х… доит. Враждуют, доходит до кулачных боев на льду, а то и на площади.

Но сегодня все друг другу – братья. Больше всего собралось народу на главной улице, ведущей к базару – Коммерческой, которую еще в народе называют Боль­шой перекресток.Тут в разных местах пересекаются многие улочки. Коммерческой потом суждено называться улицей Точисского…

Документы. Белоречане о П.В. Точисском.

Из письма за подписью Г. Титов,. опубликованного в екатеринбургском журнале “Уральский техник” вскоре после захвата Урала колчаковцами, в сентябре 1918 года:

Белорецк. Хочется поделиться не новостями, не фактами, а  настроением обывателей. Белорецкий завод фактически находится во власти Павла Точисского – комиссара Белорецкого Военного Штаба. Не­сколько слов о Точисском. Из мимолетных моих наблюдений вырисовывается се­довласый старик низкого роста, несколько обрюзглый, с опущенными книзу (по запорожски) усами, коротко остриженными волосами. Лицо с правильными чер­тами, жестокими серыми глазами маньяка, безумца порой. Жутко было поймать взгляд этих остановившихся, стекловато выцветших глаз. Глухой и однотонно гру­боватый голос, себе в бороду, призывал на собраниях и митингах: Насилие над пролетариатом должно быть сменено насилием над буржуазией и саботажниками! Порой эта сила демонстрировалась на собраниях вороненым браунингом в его руках… Тут пошли формирования на Самарской, Дутовский фронты, учения, гудки. О, долго будет помнить обыватель этот заводской заунывный гудок, что стонал часами и днем, и ночью, хватая за сердце…”

Извоспоминаний большевиков. Ф.И. Березин: “Имя Точисского многое значило для буржуазии – смерть для кулачества – “пропали мои гумна и хлеб”.Для обывательщины – боязнь выйти на бульвар, вдруг встретишься.Для рабочих это коммунар, воплощение диктатуры рабочего класса, железная воля к победе… Обыватели называли большевиков прихвостнями Точисского, желая этим обруга­ть…”

И.И. Волков: “Он (Точисский) приехал в Белорецк, когда рабочие проживали в обывательском покое, когда их революционное сознание спало крепким сном и. казалось, нет силы разбудить это сознание. Но он сумел разбудить…”

 

ТОПЧЕТСЯ У ПОРОГА штабной комнаты Маша, с узелком в руке. Точисский, оторвавшись от своих дел, глядит на дочь непонимающими глазами: зачем она здесь?

– Мама тебе покушать прислала, – говорит та. Отец готов вспылить, но дочь продолжает: – Тебя два дня дома не было.

– Как два дня? – недоумевает Точисский. – Разве сегодня… М-да, может быть…

Трещит телефон. Точисский, махнув рукой дочери, опять включается в эту сума­тошную жизнь.

– У телефона предвоенревкома… Здравствуйте, товарищ Прямицын, слушаю вас. Почему вы в Тирляне, когда вы должны быть в Верхнеуральске вместе с товарищем Чеверевым? Как это не нашли Чеверева? Как это сбежал связной? – Голос Точисского дрожит от гнева: – Прямицын, вы трус и дезертир, вы только краснобай­ствовать умеете, а не командовать. Сами оставайтесь в Тирляне, а отряд должен выбрать немедленного другого командира, взять еще пятьдесят человек и форси­рованным маршем идти на Верхнеуральск! Приказ вам ясен? Действуйте. – Броса­ет трубку и говорит словно бы сам себе: – Теперь Дутов уйдет… Эх, боевики.;. – Поворачивается к дочери: – Маша, иди домой, ничего мне нужно, я сам выберусь, когда смогу. – “Микой” он называет дочь только в минуты хорошего настроения: – Ты поняла? Что ли не слышишь? Ничего мне не нужно, ступай домой!

Не успела выйти Маша, как красногвардеец-часовой, рабочий в пальто с крас­ной повязкой, вводит, держа зашиворот отпихивающегося парня.Растрепанного, без шапки, в расстегнутом полушубке.

– В чем дело, Евсеев? – сердито спрашивает Точисский у часового. Тот отвечает добродушно-разъясняющим тоном:

– Ребята задержали у заставы, личность подозрительная. Не здешний, докумен­тов не хочет показывать, ребята обозлились…

– Я сказал, что покажу мандат комиссару Точисскому, перебивает парень, уже всхлипывая, – они мне не верят, а почему я им должен верить?

– Я и есть Точисский, – сказал Павел Варфоломеевич.

– Вас-то я вижу… – Парень лезет в полушубок. – Я делегат за оружием для боевой дружины поселка Авзян. Верхний Авзян. – Протягивает длинную бумагу. Точисский успел оглядеть его и заметить, что тот сильно выпивши, либо с тяжкого похмелья. Поглядев мандат, Точисский говорит Евсееву:

– “Ребятам”, которые привели, передайте, чтобы не смели превышать револю­ционную власть, не то самих арестую. – И тут же делегату: – А порядок у нас для всех один, и раз требуют документы, надо предъявлять. Садитесь, пожалуйста, то­варищ… Юрочкин, да?

– Юрочкин Степан. – Часовой тем временем уходит.

– Я за оружием для Авзяна.

– Я уже слышал, что за оружием для Авзяна, – говорит Точисский. – А что с вами по дороге случилось? Какой враг вас так безжалостно напоил?

– А, отвечает Юрочкин, не чувствуя иронии. – У свояка, учителя, останавливал­ся, в Узяне… Вы напишите все, что нужно, товарищ комиссар, и пусть меня кто-нибудь сопроводит, где оружие получают, а то опять…

– Куда спешишь, товарищ Юрочкин? Отдохните. Если хотите, чаек организуем, – Спасибо… – парень нерешительно оглядывается. – А чего-нибудь такого нет? (Единственный персонаж повести, чья фамилия изменена);- Чего нет, того нет, у нас в штабе сухой закон не нарушается. А чай могу орга­низовать… На германской воевали?

Дружеский тон Павла Варфоломеевича настраивает Юрочкина, полухмельного, на откровенность.

– Ага, – говорит он, – писарем служил, а теперь учительствую.

– Что, что? Вы – учитель?

– Ага. И я учитель, и свояк учитель, только он в Узяне, а я в Авзяне. Совет заставил арифметике учить нашу босоту. Я было послал Совет куда подальше. а они жмут на сознательность. Никого нет, говорят, а ты грамотный, говорят, раз на фронте пи­сарем…

– А с фронта вы давно?

– В прошлом году. Стали наши смываться, и я с ними. Надоело воевать.

– Надоело, а сами за оружием приехали. Оружие-то ведь затем, чтобы воевать.

– А … так нынче жизнь такая, нельзя без ружья. Каждый, кто под окнами пройдет, потревожить может, хоть красный, хоть белый.

– А ваша-то дружина какого цвета? – спрашивает Точисский. – Та дружина, кото­рая вас послала, она красная, белая или, может быть, серо-буро-малиновая?

– Э, товарищ комиссар… Про себя Юрочкин, по-видимому, добавил: “Шутить извольте”. Красные мы, за революцию, иначе ж разве бы меня к вам…

– За какую революцию?

– За какую? – Юрочкин уже не. понимает, разыгрывают его или нарочно старают­ся сбить с толку. – За народную революцию, за счастье народа.

– А у народа вы спрашивали, хочет он вашего “счастья” или нет? Может, оно ему не по душе? Так вы с оружием будете насильно его счастливить?

Юрочкин недоуменно пожимает плечами. Он даже протрезвел от таких неожи­данных вопросов.

– Вы сами, – продолжает Точисский, – из какой партии?.. Вы к какой-нибудь партии принадлежите?

– Я левого краю социалист-революционер, сочувствующий.

– Ясно с вами, сочувствующий.

Юрочкин встал, приняв это за конец не очень приятного разговора:

– А где у вас получают оружие, товарищ комиссар?

– Нигде, – ответил Точисский.

– Как нигде?

– Вы оружие не получите.

– Как так… товарищ комиссар… меня дружина послала…

– Передайте своей дружине, пусть она пошлет другого человека, более надежного.

– Подходит к нему, говорит почти доверительно: – Вы сами подумайте. Вы бы кому-нибудь доверили даже охотничье ружье, если бы сомневались в том челове­ке, куда и в кого выстрелит?

– Мне доверие оказали…

– А у меня не выходит к вам доверия. Да вы сами сказали, что готовы стрелять в каждого, кто вас потревожит, хоть красный, хоть белый… А вы оружия и до Авзяна не довезете, опять налижитесь у свояка и все растеряете.

Спорить, конечно, невозможно. Председатель Военно-революционного комите­та уже повернулся спиной к Юрочкину, давая понять, что вопрос решен.

Серменевский комиссар Даутов

Часовой в двери докладывает о новом прибывшем:

– Товарищ Даутов, командир дружины из Серменево.

– К чему такие доклады? – ворчит Точисский. – Сразу надо было приглашать. И к Юрочкину: – Вам больше здесь делать нечего, возвращайтесь в Авзян.

– Что же я там скажу? – растерянно спрашивает тот.

– Как что? То, что я вас просил… Да не пейте по дороге.

Уже, между тем, вошел своим твердым шагом человек лет двадцати пяти, в кителе, темноволосый, с военной выправкой и строгим, неулыбчивым взглядом – Шагиахмет Даутов, командир боевой дружины села Серменево. бывший прапор­щик российской армии, решительно принявший в октябре 1917 году сторону рево­люции. Юрочкина оглядывает так, что тот поспешно отступает в дверь. Дружески здоровается с Точисским… Но каждый из них сразу видит, что у другого слишком много забот и нет минуты для приятельского чаепития…

СПРАВКА. Даутов Шагиахмет Мухаметдинович (1894-1937) родился в Сер­менево, Башкир. Член партии большевиков с декабря 1917. Создал боевую дружину в Серменево (в Башкирии такие БОНВ – боевые организации народного вооружения – были предшественницами регулярной Крас­ной Армии). Впоследствии передал ее в распоряжение А.М. Чеверева. В августе 1918-го арестован белогвардейцами, приговорен к расстрелу, бежал. С августа 1919 года был председателем местного ревкома, фактически заменив погибшего П.В. Точисского. Когда осенью 1923 года в Башкирию приезжал председатель ВЦИК М.И. Калинин, Даутов вел с ним переговоры от имени правительства Башки­рии. С 1925 занимал посты председателя Белорецкого исполкома, наркома соцобеспечения республики, представителя Башкирии во ВЦИК Советов, председате­ля Госплана и первого заместителя председателя Совнаркома Башкирской АССР. В 1937-м расстрелян по ложному обвинению. Посмертно реабилитирован.

-Важные новости, – говорит, присаживаясь, Даутов.

– Без них бы лучше, – невесело и шутливо отмахнулся Точисский. – Прямицын меня подвел. Пошел с отрядом на Верхнеуральск и где-то заплутался, не нашел Чеверева с Волковым. Помоему, просто струсил, не сам, так люди его, а он слабо­ват оказался. Говорить много любил. Говорить мы все умеем…

– У нас товарищ вернулся из Москвы, – Даутов сразу дает понять, что его новос­ти важнее, – там было совещание в Советнаркоме. Насчет Татаро-Башкирской автономной республики будущей.

– Да? И что решили?

– Решено созвать учредительный съезд.

– Черт знает что! – говорит Точисский. – Да наши-то были там, на совещании? Были представители Уральского областного Совета.

– Да что они, говорить не умеют, что ли? Если Москва не в курсе… Да ты сам не понимаешь, что ли, кого на этот учредительный съезд выберут? Кто у них там заправляет в Башкурдистане? Помесь мусульманской буржуазии с ублюдками старого режима. Один их вождь у царя урядником служил…

– Я тоже у царя служил прапорщиком, – сдержанно заметил Даутов, – и все же тебя поддерживаю. И насчет Башкурдистана я был с тобой согласен. А в Москве нас поправили. Там товарищ Сталин по делам национальностей, которому това­рищ Ленин вполне доверяет, сказал, что нельзя быть… нельзя быть нигилистом внациональном вопросе. А мы с тобой, Павел, выходит, нигилисты. Автономия должна быть, сказали нам. Автономия – это форма, а мы должны дать ей пролетарское содержание.

– Да какое у них там пролетарское…

– Нельзя на это ссылаться, товарищ Август-Сентябрь, чтобы народ автономии лишать, так Москва говорит. Ты меня извини, товарищ Павел, я сам об этом рань­ше раздумывал, тебе не сказал. Мы большевики с тобой, я башкир, ты русский…

– Я поляк, если уж на то пошло.

– Вот и я говорю, все равно. Ты мне вполне доверяешь, ты мне и рекомендацию дал в партию большевиков. Ты мне отец, мы думать должны одинаково. Меня спрашивает один человек: у вас, большевиков, власть для народа или власть самого народа?

– Что же ты ответил?

– Что я ответил, потом, но разница, выходит, есть. Мы власть самого народа, так надо, чтобы сам народ и разобрался, какая власть ему нужна, так? Для этого надо и автономию дать татарам с башкирами. Если в этом отказать, то выйдет: Совет­ская власть, может быть, для народа, но не самого народа.

– Не думал я, что ты, большевик, в софистику вдаришься.

– А ты подумай, товарищ Точисский, не горячась, софистика это или другая балалайка.

Даутов говорит спокойно, похоже, что каждое слово у него давно взвешено. Точисский, помолчав, отвечает глуховатым голосом:

– Да, вот и Чеверев сказал, не собираемся ли мы своей властью народ насильно счастливить… С решением Совнаркома нужно ознакомить всех членов организа­ции, татар и башкир ты возьмешь на себя. Только боюсь, как бы тот учредитель­ный съезд нам Дутов не сорвал. Под его шашками и русские, и татары, и башкиры – полнейшее равенство…

Документы, строки из газет, выходивших в 1918 году в Оренбургской и Уфимской губерниях.

  1. Газета “БОРЬБА. Оренбургская организация партии социалистов-революци­онеров. Девиз: “В борьбе обретешь ты право свое”.

ОБ АВТОНОМИИ БАШКИРИИ. “Эго легкомысленно-безответственная затея…”

““ТОЛЬКО УЧРЕДИТЕЛЬНОЕ СОБРАНИЕ спасает страну. Комитет членов Учреди­тельного собрания взял на себя всю тяжесть борьбы за спасение России”. В со­став Комитета вошел и атаман А.И. Дутов.

“ВЛАСТЬ так называемого рабоче-крестьянского правительства – в настоящее время уже живой труп”.

“ВЗЯТИЕ КАЗАНИ явилось для Москвы смертельным ударом. Сзади наших вой­ск будут следовать эшелоны с хлебом для голодающих мучеников” (пишет управ­ляющий военным ведомством В.Лебедев). На соседней странице того же номера сообщение: “Ввиду сократившихся привозов хлеба повысились цены на все сорта хлеба и муку”.

“В МОСКВЕ редко можно встретить красноармейца, говорящего по-русски. В большинстве слышна немецкая речь. Недавно издан декрет, по которому все пре- надлежащие немцам фабрики приказано восстановить и вернуть прежним вла­дельцам”.

“ПРОЛЕТАРИАТ, привыкший ползать по своему положению, явил удивительную нищету – и духовно, и действенно” (обозреватель В.Правдухин). Он же о крестьян­стве: “Разрушители ценностей искусства”. Об уральском казачестве: ‘‘Вы не най­дете казака работника, но и обратно – в редких случаях вы там найдете казака, который оторвался бы от физического труда”. По поводу злодеяний казаков и белочехов в занятом ими Оренбурге: “Главная вина за развращение других влас­тей – за большевиками”. О себе самом: “Избег расстрела красных, был арестован белыми”.

700-800 ЗАКЛЮЧЕННЫХ Оренбургской губернской тюрьмы, стоящих на плат­форме Учредительного собрания, принимавших ранее участие в свержении боль­шевиков, обратились с письмом в Комитет членов Учредительного собрания с про­сьбой отменить смертную казнь, смягчить участь заключенных. Объявлена голодовка.

ВЫБОРЫ В ГОРОДСКУЮ ДУМУ (Оренбург). В них принимало участие не больше половины всего населения. “Не было времени зайти в избирательный участок, что ли?” – досадует газета. Далее сообщается, что некоторые кандидаты в гласные Думы (“деловые люди”) предусмотрительно дали согласие быть кандидатами одно­временно в двух списках (“авось клюнет!”)

ПО ПОВОДУ ПУБЛИЧНОЙ ЛЕКЦИИ АТАМАНА ДУТОВА. “Она носила характер рапорта… Дутов восхвалял генерала Корнилова, Каледина и других, говорил, что только они спасали Россию. В лекции не было никаких новых сведений”. Критика этой лекции сыграла для газеты роковую роль. Через несколько дней был сменен редактор, а прежний – А.Л. Чукин – по сообщению в газете, “вызывается в камеру прокурора”. Вскоре газета вообще перестала существовать.

  1. “ИЗВЕСТИЯ Уфимского Совета рабочих и солдатских депутатов”.

ДЕРЕВЕНСКИЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ. Митинги в деревнях. “Пусть немец отдаст нам наши земли, а нам ничего ненужно: ни его земли, ни земли других народов”(выступление крестьянки).

Крестьянин на митинге сказал: “Вся мука, сахар, кожи находятся у евреев, им выгодно продолжать войну”. Оратору объявлен публичный выговор, постановили не избирать его ни на какие общественные должности.

Выступавшие говорят о будущем устройстве России: “Демократическая респуб­лика, но без президента”.

РАБОЧАЯ ЖИЗНЬ. (Обзор по стране). На Балтийском судостроительном заводе организовано добровольное и безвозмездное изготовление металлических пред­метов первой необходимости для сельского хозяйства из металлических обрубков и обрезков. Делается это после основной работы, во внеурочное время.

ВОЕННАЯ ЖИЗНЬ. На станции Шафраново, в кумысолечебнице доктора Нагибина, возник конфликт между персоналом санатория и больными солдатами. “Верховную власть” в лечебнице осуществляет “комитет больных”, во главе которого врач Вершило – административное лицо, что противоречит демократии. Больные, по сути дела, права на самостоятельную организацию не имеют.Сами врачи, находящиеся в комитете, подрывают авторитет других врачей. Так, Вершило в присутствии больных обозвал женщину-врача дурой, хотя при этом глядел не на нее, а на луну.Часть медицинского персонала, не вынося грубости, ушла, их заменили… боль­ными солдатами. Словом, необходимо принимать меры.

СОВЕТЫ И ИХ ФУНКЦИИ. Советы разъясняют трудящимся смысл событий в стране, нормируют условия труда рабочих и служащих, устраивают “примирительные камеры” (для разрешения конфликтов), посылают гонцов за хлебом в дерев­ню, разрабатывают новые начала организации солдат, улучшения их быта. Призыв жертвовать на нужды эвакуированных солдат в финансовый отдел Совета. Демон­стрируется- фильм “Адская свадьба” – сбор в пользу эвакуированных солдат.

КНИЖНЫЙ ГОЛОД. “Еще до революции сермяжная Русь высылала ходоков с книгами к станциям железных дорог, пристаням. И тогда, и теперь по Руси несется один неумолчный клич – “Света!”

Из деревни требуют: “Присылайте брошюры, газеты!” Из армии – то же самое.

Однако книжное производство падает, книжный рынок пустует. Хорошую книгу заменила так называемая “военная литература”, играющая на темных инстинктах.

Все, кому дороги интересы народа, должны думать о книге. Нужны исключитель­ные мероприятия государственного масштаба. Надо организовывать кружки само­образования, а прочитанные книги жертвовать для передвижных библиотек, от­сылки литературы нуждающимся”.

3.ИЗВЕСТИЯ Верхнеуральского Совета рабочих, солдатских, крестьянскихи ка­зачьих депутатов” – июнь 1918 года.

О ВОЕННОМ ПОЛОЖЕНИИ. “Накануне Совдеп объявил Верхнеуральский уезд на военном положении. Но, поскольку членам Совета дорого спокойствие и интересы граждан, военное положение отменяется… Но вообще, когда наши братья проли­вают кровь на фронте, и нам грешно веселиться…”

ИЗ ПЕРЕДОВОЙ. “Машина революционной работы должна бойко стучать везде, во всех углах, учреждениях, на каждом заводе, в каждом доме…” (написано в свя­зи с телеграммой об убийстве В. Володарского).

НАША МОЛОДЕЖЬ. Соцсомол (союз социалистической молодежи) подготовил лекцию “Значение труда в историческом развитии человечества”. На лецию при­шли всего три барышни из социалистического союза молодежи, остальные разгу­ливали по парку. Надо находить время не только на танцульки и пикники, но и на саморазвитие”.

СТОЛКНОВЕНИЕ С СОВЕТАМИ при реквизиции хлеба. Отряд Э.Кадомцева из Уфы, занимавшийся реквизицией хлеба, допускал произвол, самоуправство. Пред­седатель Верхнеуральского Совета Иванов послал по этому поводу телеграмму Сталину, уполномоченному по продовольственным вопросам. Ответ пришел от Кадомцева – “можно было разобраться и на месте, без жалоб.Виновные в само­управстве наказаны.

ПИСЬМО В РЕДАКЦИЮ за подписью И.Каширина и других депутатов Совета по поводу нервной болезни депутата Ф.Шеметова, лишившей его возможности рабо­тать. “Ты выздоравливай, мы останемся на посту… Эта болезнь – и наш удел, совсем здоровы только буржуйские свиньи… Жирных буржуйских свиней и их поросят прирежем и грязное их мясо отдадим на съедение собакам…”

ОБЪЯВЛЕНИЕ. “При несчастном случае пожара все, у кого есть лошади и бочки, обязаны прибыть на помощь пожарной дружине. Иначе – революционный трибунал.

ПО ПОВОДУ АНОНИМНЫХ ЖАЛОБ. Председатель Совдепа Иванов объявляет, что они будут “оставлены без последствий”.

СТИХОТВОРЕНИЕ за подписью “Н.Горбунов”.

А ну-ка, товарищ, винтовку

Бери и живей становись!

Солдатскую вспомни сноровку,

Прямее, красивей держись!

Не все же стоять за станками,

Не все же коптиться в дыму,

Не все же поэтов строками

Работать живому уму.

Давай постреляем немного,

Походим, побегаем в ряд,

Зато нам уступит дорогу

Насильно принятый солдат.

Наденем-ка фляги и ранцы,

Патроны и сабли возьмем

И вместе, товарищи-братцы,

На наших тиранов пойдем!

Дружинники Точисского. Июль 1918 года

В ЗАВОДСКОМ ГУДКЕ теперь еще явственнее, чем раньше слышны тревожные нотки. Строем маршируют по базарной площади боевики-дружинники. А человек, для которого в жизни интересов нет, кроме собственного спокойствия, выглянув из окна на зов гудка, тут же крестится и закрывает ставни, хотя еще светло. Вечер, и за этими плотными заслонками можно отвести душу разговорами. За самоваром и самогоном только свои люди – семья, родичи, которых очень много у любого коренного белоречанина. И говорит, прислушиваясь к гудку и явно нервничая, наш знакомец Копьев:

– Опять на фронт мобилизация…

– Чехи пленные восстали, – отвечают ему.

– Чехи давно. Говорят, Дутов наступает. Каширина из Верхнеуральской опять прогнал.

– Господи, помилуй, когда же это кончится…

– Вам-то, Копьевым, чего бояться. Андрюшку не возьмут. На германский не взя­ли, теперь опять откупитесь.

– Да ты “вальтанулся”, гад немазаный? От Точисского откупись, попробуй, если прицепится…

– Я говорю, не прицепится. Он только рабочих мобилизует.

Выпьем, что ли?

– Ты говоришь, рабочих? А техников с завода арестовали и целые сутки в во­лостном клоповнике продержал. Петр Игнатич Кожевников рассказывал. Везде кричат; “Саботажник, контрреволюционная сволочь”.

– Военное положение… Стой, но его же отменили. Андрюшка, утебя та газета верхнеуральская? Прочитай.

Андрей Копьев, купеческий сынок, получивший у местной молодежи выразительную кличку Обрубок достает много раз сложен­ию газету, разворачивает и читает, медленно, чуть ли не по складам:

А по ту сторону ставень еще яркое солнце, в закатных лучах которого сияет завод.Блестит металл и стекло. И солнечное, воодушевленное лицо Точисского, который говорит с рабочими, собравшимися возле одного из заводских цехов.Когда он жестикулирует, по-молодому развеваются седые волосы… Его теперь уже слушают, стараясь не пропустить ни слова.

– Республика ждет нашего металла, а наши техники проводят время в бесплодных совещаниях, болтовне… Мы призываем профсоюз техников прекратить саботаж, принять меры для повышения производительности завода. В противном случае к тем из них, кто вместо усиленного труда занимается благоглупостями, мы сами примем решительные меры. Контрреволюция надвигается, и здешняя базарная буржуазия жаждет воссоединиться с ней. Мы скажем белорецкой базарной буржуазии: наши вооруженные рабочие отряды созданы специально для вас, для вашей безвремен­ной погибели! Товарищи, – он резким жестом выхватывает из-за пазухи газету, – это “Известия Верхнеуральского Совета”, и тут про нас с вами хорошие стихи, послушайте:

Наденем-ка фляги и ранцы,

Патроны и сабли возьмем

И вместе, товарищи-братцы,

На наших тиранов пойдем!

Ему горячо аплодируют. Он проходит, раздвигая толпу, останавливает одного:

Садятся в небольшой экипаж, похожий на пролетку, выезжают с завода на пло­тину заводского пруда. Теперь в сумерках завод уже выглядит темным островком с мерцающими кое-где огоньками. За плотиной взгорье, там и башня с каланчой, красная, кирпичная. Кбашне подходит человек, сильно хромая. Должно быть, ищет опоры, однако, прислонившись к башне, тут же мешком съезжает на булыжник.

– Что вы сказали, товарищ Заворуев? – переспрашивал в это время в своем экипаже Точисский, уже оглядываясь на упавшего. – Вот что. остановимся-ка.

Подошел, наклонился над ним:

Точисский узнал человека.Несмотря на лето, он в той же шинели, что и тогда, на узкоколейке – только теперь шинель сильно потрепана.

– Товарищ Заворуев, поможем подняться товарищу Кожевникову, – сказал Павел Варфоломеевич.

Илья Кожевников, уже стоя на ногах, с недоумением оглядывал спасителей. Точисский продолжал.

– Отвезите его к нам, вон заводской дом напротив. Александру Леонтьевну попросите. Пусть поглядит, что у него с ногой. И сам, товарищ Заворуев,оставайтесь там. Протокол перепишете и ждите меня. Я немного пройдусь.

Точисский идет через площадь, улицу и по вечернему поселку, идет в своем сером плаще внакидку, седоволосый, с опущенными по-запорожски усами. Кое у кого, по глазам видно, что эта встреча не по душе. Другие приветствуют: “Товарищ Точисский!”, “Товарищ комиссар Август!”, “Здравст­вуй, Дед!”, многие здороваются за руку, идут дальше вместе с ним. Он уже в плотной группе людей, у некоторых на рукавах красные повязки…

Будто узкоколейка сегодня вызвалась напоминать о себе. Очень скоро привлек его внимание другой знакомый голос:

– Раз по рублю, обманывать не люблю! С пылу, с жару, одной мало, бери пару! Нынче последний раз, за-а-втра уезжаю на Кавказ!

Да, это тот самый Миканыч, которого Точисский и Кожевников встретили в Тирляне. И здесь вокруг него толпа, а он продает свои булки уже с телеги. Так и разит свежим хлебным духом. И такой же мрачный детина с пулеметом стоит около, только теперь и у него… красная повязка на рукаве.

– Значит, в тот раз до Кавказа он не доехал, – пробормотал Точисский и реши­тельно двинулся в толпу. Перед ним расступаются. Оказавшись рядом с Миканычем, обратился к нему:

– Товарищ, вы, что ли, не знаете, что объявлена хлебная монополия?

– Где нам знать, как с чужой бабой спать, – ответил Миканыч, как-то странно подмигивая. – Со своей не можем, целу ночь сиську гложем.

– Для вас монополия не указ? – тоже, нарочно или нет, попадая в рифму, спросил Точисский. Глазами поискал в толпе: – Вот вы, товарищ, я вас знаю, в травильне работаете. Вы сознательный рабочий, вы и должны были разъяснить несознатель­ному товарищу, что частная торговля хлебом по спекулятивным ценам запрещена. А вы, – опять в Миканычу, – конечно, продаете не по рублю и обманывать “люблю”. Немедленно прекращайте.

А хлеб куда? – раздаются голоса. – На назьмы, на свалку?

– Ваше степенство, может статься, что на назьмы не хлебу, а другому отправ­ляться? – спрашивает Миканыч пронзительно-заливистым голосом.Точисский со­храняет спокойный тон:

– Я не степенство, а председатель Военно-революционного комитета и военный комиссар округа. А, кстати, вы кто такой, что для вас революционный закон не писан?

– Это Миканыч, его тут все знают, – хмуро объяснил первый спрошенный рабо­чий. – Чудак он божий, чего сердиться…

– Однако неположенную торговлю хлебом надо прекратить. Сегодня заканчивайте последний раз, и чтоб я вас больше не видел, отправляйтесь на Кавказ.

Изобретатель Янучков

Точисский пошел к дороге, минуя толпу. Один из сопровождающих его товари­щей спрашивает:

– Вы сейчас куда, Павел Варфоломеевич?

– Еще одного чудака навестить. Много их тут, в Белорецке.

Дошел до маленького, двухоконного домика на улице, которая тогда называлась Копьевской. Постучал в ворота. Открыла калитку высоченная, крупная собой женщине и, увидев комиссара, так и попятилась вглубь двора.

В горнице лохматый мужичонка в расстегнутой рубахе и галифе на босу ногу раскачивает люльку, что-то уныло мурлыкая. Лавки вдоль стен, стол, опроки­нутая табуретка – все завалено старым тряпьем.Отовсюду выглядывают детские головки. Мужичонка, увидев гостя, вскакивает. Лицо у хозяина чумазое и давно не бритое.

– Сидите, сидите, – остановил его Точисский. – Я на минутку, заглянул проведа­ть, как вы живете. Здравствуйте…

– Как живу, – говорит хозяин, так и не поздоровавшись. – Видите, маленького качаю.

– Много их у вас?

– Шестеро осталось.

– Я могу только мечтать о такой огромной семье, – заметил Точисский. – Повезло вам, товарищ Янучков.

– Да уж повезло… – махнул тот рукой.

– Так вы на завод не приходите, потому что детишек не с кем оставить?

– Жена поденничает. Сейчас на ночь сторожить собрались, Копьев нанял.

– Она уходит, а вы дома сидите? Может быть, лучше наоборот: она с ребятами посидит, а вы на работу вернетесь?Мы вам заработок и паек обеспечим, чтобы ей поденничать не надо было. Вы на заводе очень нужны, товарищ Янучков.

Тот глядит на комиссара, не зная, как понять и принять услышанное.Нако­нец спрашивает:

– Кому это я нужен?

– Нам. По вашему изобретательскому делу. Я знаю, что увас тяга изобретать.

Знаю, что мастер Залавин издевался над вами, в чернорабочего вас превратил, штрафами замучил. Мастер Залавин арестован как саботажник и враг Советской власти. А вам действительно не с кем сейчас детей оставить?

– Сноха с дочерью рядом живут. Они тоже у нас оставляют.

– Видите, как-нибудь договориться пока можно. А мы для вас уже в заводоуп­равлении комнатку оборудовали. Сидите там, рассчитывайте, изобретайте. А что вы ищете, если не секрет?

Янучков с опаской покосился на дверь, потом на люльку. Ее обитатель пока не подает голоса. Изобретатель подхо­дит к ободранному комоду, достает две обшарпанные тетрадки.

– Серу в чугуне током измерять, – говорит он. – Может, знаете: больше серы в чугуне – значит, он хуже. “Диверсантом” серу обзывают. У нас делают чугун, как суп варят в закрытой кастрюльке, серу считают на глазок.

– Значит, нужно ловить того диверсанта?..

– Ежели ловить пришли, берите всех, никого не жалко, весь выводок на назьмы тащите, – раздался за спиной Точисского басоватый женский голос. Маленький в люльке тут же заорал. Янучков, выронив тетрадки, бросился к нему.

Жена, возвышающаяся над порогом, кажется по сравнению с мужем настоящей великаншей.

– Стеша, ты чего, какие назьмы, – заговорил хозяин подрагивающим голосом.

– Господи, он опять со своими погаными тетрадками, – гремит жена, поднимая их с полу. – Изверг, и так мне жизни нет, сказала – выброси их или я сама в печке сожгу. Господи, что это такое, у всех мужья – люди как люди…

– Простите, – перебил ее Точисский, – вас как зовут? По имени-отчеству.

– Чего? Меня? Степанида Степановна, а вам что…

– По-моему, Степанида Степановна, – говорит Точисский, – вы должны его боль­ше уважать за то, что он не такой, как все.

– Еще бы! Уважают его! Смеются все, кому не лень, изобретателем дразнят, вроде Илейки Кожевникова…

– Стало быть, Илью Кожевникова вы знаете?                             . •      •

– Изобретатель тоже, с отцом разругался. Сейчас, говорят, без удержу пьет в Тирляне, с красными ли, с белыми.

– А ведь ваш-то не пьет?

– Такого греха только еще нет, я бы ему, изобретателю, наложила…

– Простите, Степанида Степановна, а разве само по себе это плохо – изобрета­тель?

– Да он семерых детей изобрел, один помер, что с остальными делать?

– Мы уже договорились с товарищем Янучковым, что завтра он придет на завод. Мы ему жалованье положим, как технику, и паек обеспечим, чтобы вам работать не пришлось. А для вас, как многодетной матери, что-нибудь отдельно сообразим.

Грозная жена притихла, не зная, верить или нет. Чтобы над ними опять смеялись – не похоже…

– Ловите, ловите того диверсанта, – повернулся Точисский к Янучкову. – Нам нужен чугун, где бы поменьше серы – это каждый знает. Чугун-то наш по Каме к Сормову плывет… Вы где-нибудь учились, товарищ Янучков? Я к тому, что война кончится – непременно учиться вас пошлем. А пока завтра, пожалуйста, на-завод. Найдите товарища Овсянникова, он техник и член нашей партийной организации, он-то мне про вас рассказал… А что вы улыбаетесь, Степанида Степановна? Что- нибудь не так?

– Я не улыбаюсь, я так… сразу вы как-то…

– Товарищ комиссар, – совсем оживился Янучков, – а тут болтают, что завод работать не будет, все равно красные оставят.Чехи, белые придут.

– А кто так говорит? – Точисский сузил глаза. • Нет, я вовсе не требую, чтобы вы сталидоносчиком. Но вы же сами и разубеждаете таких товарищей.У вас ведь жев голове вдвое больше. Да и вообще, ведите себя решительнее, если вы правы, не давайтесь в обиду… А Белорецк будем защищать. Конечно, и тут своя сера, от которой неплохо бы избавиться. Работаем, однако, и фронту помогаем. На один только Самарский фронт послали больше тысячи трехсот шты­ков, отряд товарища Пирожникова.Знаете его?

Между тем детишки, которые было попрятались, теперь окружили комиссара. Точисский спросил у маленькой девочки:

– Как тебя зовут?

– Зовут Зовуткой.

– Машка! – кричит на нее мать. – Машкой ее зовут, дуреху.

– Почему дуреху? Очень хорошая девочка. Правда, Маша? Мою старшую дочку тоже Машей звать, но мы ее Чикой называем.- Он встал: – Значит, все ясно, товарищ Янучков.И с Машей, и с Белорецком, и с вами. До свидания.

– Батюшки, поужинать соберу! – засуетилась жена.

– Нет, спасибо.В другой раз.

– Да где другой раз? Он всему поселку будет рассказывать, что Советская власть к нему в гости приходила.

– Это тоже не обязательно…

Янучков вышел проводить Точисского:

-Товарищ комиссар, вы насчет вредной серы говорили… В той стороне, через пять домов от нашего, живет старуха одна. Сама-то безобидная, из ума выжи­ла. Но к ней в гости племянник приехал из Тирляна. Офицер бывший, а Тирлян под белыми…

– Спасибо за сообщение, но это еще ни о чем не говорит, – заметил Точисский. – Родственник, мало ли… Ну, до завтра, товарищ изобретатель.

Новое время –общежитие соцмола

Комиссар снова пересек площадь и направился в противоположную сто­рону. Тут начинаются купеческие конторы. Розовое кирпичное здание с затейливы­ми карнизами на удлиненных полукруглых окнах выглядитмонолитом. До войны здесь держал свою контору богатый купец Кобцев Аристарх Аполлонович.Теперь куда-то сгинувший. А сейчас почти в каждом распахнутом окне бывшей конторы можно видеть молодых парней и девчат. Обще­житие, общее житье… Осела тут и приезжая молодежь, мало ли понабралось за войну!И местная. Работают где придется, и как придется живут.отбросив пред­рассудки, парни с девушками в одной комнате… Если кому до них нужда и инте­рес, так только союзу социалистической молодежи. Такой здесь появился.

Точисский вошел в большую то ли комнатку, то ли залу, где полно народу.Молодежь расположилась на койках, табуретках, тумбочках. Внимания на гостя не обращают: вовсю разгорелся диспут.

– Александр Блок, – говорит парень в очках, – выходец из помещиков, дека­дентов, символистов – самого реакционного лагеря в поэзии. Что в его поэме “Двенад­цать”? Двенадцать красногвардейцев, которые занимаются ловлей… пусть девушки извинят, ловлей доступных женщин, занимаются сведением счетов из-за таких… доступных. И это называется “революционный держите шаг”. Това­рищи, это самая злобная клевета на революцию, между прочим, достойная Иисуса Христа, который завершает поэму…

– Заливаешь! – раздаются голоса.

Одна из девушек, увидев рядом Точисского, расширяет от удивления глаза:

– Павел Варфо…

– Тише, тише, – останавливает он ее. – А Наташа где?

– Наташи нет. Она сейчас на Шишке агитацию раздувает.

– Когда вернется, передайте, чтобы срочно подошла к нам на Коммерческую…

Дом Точисского-последнее пристанище

ДОМ в конце Коммерческой, на отшибе, на юру, за которым сразу же начинается крутой спуск к Белой. Он стал не первым, нотеперь и последним пристани­щем семьи Точисских в Белорецке. Сейчас, в начале июля, они только что сюда переехали. Дом одноэтажный, квадратный в плане, с несколькими квартирами, в которых до войны жили заводские служащие. Теперь он пустует, и Точисские приютились в одной из квартир.

– У вас и раньше нога болела? – участливо спрашивала Александра Леонтьевна Илью, сидящего, откинувшись, на койке,

– Да всякое бывало… после госпиталя, – морщится он.

– Компрессик я вам поставила.Легче будет. А завтра в наш госпиталь сходите.

– Спасибо, Александра Леонтьевна.Госпиталя мне уже осточертели… извини­те.

– Вот еще напасть, – говорит хозяйка, – как раз ту, левую, подвернули, которая плохо зажила. Ну, что же сделаешь. Пока пойдемте, поужинаем. Ступать можете?

– Спасибо, Александра Леонтьевна, не колготитесь.

– При чем тут “колготиться”? Мы обедаем, ужинаем – в разные часы кому как выйдет, такая странная семья.

Кожевникову не хотелось ни есть, ни пить, но и уходить из этого дома не тянуло.К тому же знал он, что никуда сейчас не доковыляет. Пошел за хозяйкой на кухню, чтобы не связывать своим присутствием.

Только что отужинали дочери, они как раз уходили с кухни. Хозяйка отрезала Кожевникову пшеничного хлеба, налила чаю, положила на хлеб “глызку” сахару и села напротив.

Многое в этой семье могло показаться странным для непосвященного гостя. Если бы Кожевников, к примеру, накануне переночевал здесь, у него роди­лось бы впечатление, что никто из них не раздевается никогда и не засыпает: утром все были в той же одежде, что и вечером и, казалось, продолжали затянув­шиеся вечерние дела. А сейчас он заметил необычно похожее выражение глаз у обеих дочерей. Такое, устойчиво-настороженное, бывает у детей и подростков, которые сами не из робкого десятка, но которых жизнь постоянно испытывает страхом. И у матери глаза, как у человека, вечно усталого и смирившегося с этой уста­лостью.

– Извините, Александра Леонтьевна… вы сами из Малороссии? – осторожно спро­сил Илья, чтобы прервать молчание.

– Да, из Екатеринослава.

– По интонации вашей чувствуется.

– А вы белорецкий? У вас тут родня?

– Отец, сестра. Завтра сестру попробую разыскать.

– Проклятый этот угол, – сказала она, думая о своем. – Нигде не было так тяжело, как здесь. В ссылке куда легче.

– Вы жили в ссылке?

– Где мы только не жили… – И продолжает свое, наболевшее: – Там друзья были настоящие, мы знали, что не предадут, а здесь… Знаете, может быть, Поленов управляющим был. Ведь это его, Павла, однокашник по гимназии, а теперь стал первый враг. Прошлой осенью, вас ведь не было, заваривалось тут… Проволочный стоял, сырья не хватало, Поленов рабочим жалованья не выдавал и все лил на него, дескать, Точисский такой плохой.Большевики плохие.Все беспорядки от них.- А вы разве давно здесь живете? – спросил Илья. – Я видел, у вас там корзины стоят нераспакованные.

– Все время перезжаем потому что. Слава Христосу-спаителю, намучились в этом краю, – голос ее сделался сухим. Павла здешние сразу шпионом ославили. На воротах писали: здесь живет шпион, антихрист. Эти социалисты-революционеры, будь они трижды прокляты, создали целый комитет по свержению Точисского. Нынешней же весной хотели его повесить вверх ногами, так открыто и заявляли. Это когда он купцов арестовал, хлебных спекулянтов. Тоже заваруха была. Тогда рабочие, – ничего не скажешь, – отстояли его.Свою дружину организовали. Он сам говорил, что с такими людьми можно в огонь и в воду, Волков, Сызранкин, Косарев – знаете их: вы же здешний? А где они сейчас? На фронт ушли, сам же их и послал. Там, говорит, верные товарищи нужны. А здесь не нужны.Одному теперь все расхлебывать. Сам шутит: я, дескать, и пропагандист, и агитатор, и организатор, и корреспон­дент… Вы еще насмотритесь, ведь только что приехали. Ждешь все время чего- то… Девочки молодцы, ни на что не жалуются, я на них смотрю и тоже держусь. Они в него, особенно Марина, младшая… Ну, я слишком разболталась, он этого не любит. Вообще-то, говорит, легче будет, как придет сюда Иван Каширин со свои­ми красными казаками…

– Мама, – оба они вздрогнули от внезапно раздавшегося, – я забыла, как самая красная звезда называется, мы с Машей поспорили.

Это Марина, она уже стоит рядом с матерью и вопросительно смотрит на нее. Александра Леонтьевна хотела турнуть появившуюся некстати дочку, но сдержала­сь и ответила:

– Антарес называется.

– Вот так оно, – Александра Леонтьевна невесело рассмеялась, – верят они с отцом в ту красную звезду, а ее и на небе не видно, кто знает, есть ли она… Вот он, вернулся.

За дверью шаги, разговор:

– Я переписал протокол, Павел Варфоломеевич, – это голос Заворуева, – по­смотрите.

– Хм, хм, быстро – отвечает Точмсский и после паузы продолжает: – Быстро и никуда не годится. Идите и переписывайте снова, не торопясь.

– Да что тут не годится, Павел Варфоломеевич?

– Затем я вам буду подсказывать? У вас своя голова на плечах, и, по-видимому, толковая. Идите. Я жене скажу, чтобы вам еще чаю принесла.

Точисский вошел на кухню:

– А, вы оба тут? Чай, чаек и чаище? Как с ногой, товарищ Кожевников?

– Благодарю, товарищ Точисский, как заново, приделанная. – Только что Илья с большим сочувствием слушал Александру Леонтьевну, а теперь с Точисским опять принял независимый, дерзкий тон.

– Саша, – обратился к  жене Павел Варфоломеевич, – пожалуйста, отнеси товарищу Заворуеву еще чаек покрепче. – Когда та ушла, заметил Кожевникову: – Видите, опять с вами встретились. Вы все так же плохо относитесь к большевикам?

– Разве я имею моральное право плохо к ним относиться? Большевики меня выручают. То милостыней, то милосердием. Я, по-видимому, уже морально обязанприсоединиться к вашим рядам. Только вопрос, нужен ли я в ваших рядах. Вот Прямицын – он мне так и говорит: ты, мол, утешься, ты потреби­тель революции. Мы ее делаем, а ты потребитель.

– А вы все-таки на жалость напрашиваетесь, товарищ Кожевников… Потреби­тель революции? А что тут обидного? Во всяком деле бывают потребители, без них нет и самого дела. Без потребителей не обойтись. Потребитель – это ведь не злоупотребитель.

– Кожевников не успевает парировать.За дверью голоса.В дом вошла группа девчат и парней. Они продолжают оживленно спорить, должно быть, под впечатле­нием только что услышанной лекции:

– Нет, формация тут ни при чем, такой человек по своей природе… Почему стало рабство? Почему, когда один человек нажил больше, чем остальные, он не поде­лился с ними, а заставил их работать на себя? Человеческую природу не передела­ешь – инстинкт эгоизма…

– А разве мало во все века было подвижников, которые лично для себя ничего не добивались? Это что, противно природе человеческой?

-Именно, что их было мало…

Точисский выходит к ним:

– Добрый вечер, товарищи. В чем дело?

Молчание, потом нестройные голоса:

– Мы из… соцсомола… вы нас вызывали, товарищ комиссар?

–  Я приглашал не всех, а только товарища Наташу. Остальные свободны, до свидания.

Уходят, тут же возобновляя спор. А одну из девушек Точисский провожает в кухню, показывает ей сидящего там Кожевникова:

– Наташа, вы знаете этого человека?

– Ой! – вскрикивает та. – Братик! Да откуда?

Объятия, короткие слезы, и тут же Наташа, оглядев его с ног до головы, объявила:

– Ой, Илюшенька, как же ты вовремя приехал. Пойдем сейчас же к нам в обще­житие, у нас там соцсомол, тебе все так понравится. Я ушла от отца, совсем ушла. Мы в конторе Кобцева живем, строим новый быт по-революционному.

– Да, Наташа, – серьезно говорит Точисский, – берите брата к себе и воспиты­вайте.У него еще сор остался в голове.Даром что войну прошел.

– Постой, Натуся, – Говорит Илья, – ты возвращайся пока в свое общежитие, я через полчасика приду. Мне с товарищем Точисским надо еще пого­ворить с глазу на глаз, а вы так сразу вторглись, как в расположение неприятеля.

– Как вы нашли ее? Как вы, вообще, узнали, что у меня есть сестра? – спросил Илья.

– Я у вашего отца одно время жил на квартире. Так что узнать было нетрудно, товарищ Кожевников.

– Да в том-то и дело, что в Белорецке я не Кожевников, а Лашков. И она Лашко­ва.

– В самом деле?

– Сразу видно, что вы не белорецкий. У нас, почти у каждого в Нижнем селении две фамилии.Одна в документах. другая – … уличная, что ли. С какого-то колена пошло, у кого-то девичья фамилия с мужниной перепуталась, называть стали так и так. Уличные-то фамилии больше на язы­ке, по ним и находят. Подойди, было, к нашему дому и спроси: “Здесь живут Кожевниковы?” Ответят: “Таких не знаем, здесь живут Лашковы”. И отца дразнили “Лашок-посошок”, он в детстве тоже рузавым считался. Вот я и удивляюсь, как вы нашли…

– Про эту белорецкую особенность, – ответил Павел Фарфоломеевич, – я не только узнал, но даже записал в свою кожаную тетрадку, где у меня любопытные жизненные моменты отмечены. Везде вожу ее с собой. И вам, кстати, очень советую завести такую тетрадку. Ведь вы, по-моему, человек, умеющий думать. А сейчас время вопросов, хоть люди их тебе задают, хоть жизнь, ответ иной раз найдешь только задним числом, поразмыслив как следует. Нашел – и надо, чтобы при тебе оставалось, чтобы об одну кочку дважды не спотыкаться. Но это к слову. А что до Наташи, так я ее не разыскивал особенно. Она член союза молодежи…

– Ух, я просто не знаю, как вас благодарить, я вам должен по гроб…

– Перестаньте! – резко обрывает его Точисский. – Еще потом опять скажете: очередная милостыня. Терпеть ее не могу, так же, как и вы. Ничего вы мне не должны. Я, может, хотел проверить, тот ли так называемый Кожевников, за кого себя выдает, время такое, сомневаться положено.. А теперь я, по крайней мере, вижу, что вам можно доверять. – Охладив признательность своего собеседника, продолжает: – И времени у нас немного, товарищ Илья, и вы, наверное, остались не для того, чтобы изливаться передо мною в благодарности. Ведь вы недавно из Тирляна? Что в Тирляне хорошего?

Тирлян-Белорецк. Известие о провокации

– Хорошего для нас мало, – ворчит Кожевников, явно задетый предыдущей отпо­ведью. – Сейчас там сидит Починский, знаете?

– Знаю. Командир двенадцатого белоказачьего полка. Фамилии созвучны у нас. Я знаю и то, что он пятьдесят жителей загнал в каменные склады и там…

– При мне он только начинал. Я и хотел рассказать.

Один из незабываемых моментов как его, Кожевникова, еле ступавше­го, казаки втащили к Починскому. Этот еще молодой, элегантный войсковой старшина с приятным блондинистым лицом, сейчас же коротко-вежливым движением подставил Кожевникову стул и недовольно обратился к конвою:

– Этого человека совсем не нужно было задерживать. Я сам перед ним изви­нюсь, ступайте.

Кроме них, в комнате был угрюмый, бородатый, в нарядном казачьем платье человек. На столе тут же – шампанское, конфеты. Ветер забрасывает пыль в открытое окно через решетчатые ставни, временами доносится звон железа: недалеко листопрокатный завод.

Починский говорит то ли бородачу, то ли Кожевникову:

– Нашего капитана Бусло надо было с победой поздравить. Он с бро­непоезда обстрелял эшелон с солдатами, эвакуированными… Сколько внушать надобно: с безоружными не воюем! – Продолжает, уже в упор глядя на Кожевникова:

– Алексей действительно мой друг, – не без вызова отвечает Кожевников. (разговор идет об Алексее Прямицыне) , – а в партию большевиков он никогда не вступал.

– Неважно. Он был здесь, в Тирляне, командиром большевистской дружины.

– А я насколько знаю, – сказал Илья, – белорецкий комиссар его снял за то, что Алексей не выполнил приказа: не захотел идти на Верхнеуральск.

– Да? Это, конечно, сильно смягчает вину, – войсковой старшина говорит мягко, слегка ироничным, но больше примирительным тоном, – хотя Верхнеуральск меня мало интересует. А вас вообще трогать лишнее. Человек, пострадавший за роди­ну, для меня является…(Наливает шампанского в стаканы):

– В общем, приношу вам свои глубочайшие извинения. Выпейте с нами… А ваш друг, если он постарается искупить свою вину, мы его простим. Всякое сейчас бывает, за все судить… Вот у Гаврилы Васильевича Енборисова, Починский указывает на бородача, – достопочтенного мирового судьи, сын пристал к красным и служит у Ивана Каши­рина даже начальником штаба.

– Да уж, что толковать, – басит Енборисов, – балбес. Послушался бабы и ушел к Советам. А баба, сказывают, теперь уж полюбовница самого Каширина.

– Я и говорю, хорошо, что ваш сын раскаивается, Гаврила Васильевич. Признан­ная вина наполовину искуплена. И ему дадим искупить вину до конца, и Прямицину. А это можно, только совершив подвиг во имя… – Пригубил Шампанское. – Вот когда ваш Николай, Гаврила Васильевич, придет к нам, да не один, а приведет с собой Ивана Каширина и его казаков, которые, я уверен, уже разочаровываются в Советской власти, – тогда ему будет прощение. А другого выхода нет. Красных мы скоро запрем в Белорецком заводе, как в мышеловке. А Каширина я немного знаю и догадываюсь, какими симпатиями он проникнется, придя в Белорецкий завод, к комиссару Точисскому и его порядкам…

– Так, так – Павел Варфоломеевич, слушая рассказ Кожевникова, расхаживает по кухне, от волнения иногда переходит на “ты”. – Расчет на измену? За донос тебе спасибо сказать, да? – Удерживает его, готового вскочить: – Обожди. Что с тобой дальше было у Починского?

– Что со мной? Выпил шампанского за победу войск Учредительного собрания.

– И все? А как добирался до Белорецка?

– Не спрашивайте. На перекладных.

– Один добирался?

– Один. Мне там, в Тирляне, было уже не с кем общаться.

– А Починский знал, что вы собираетесь в Белорецк?

– Тогда я еще не собирался в Белорецк. Я думал как-нибудь выручить Алексея. Только уже потом…

– Я к тому, товарищ Кожевников, что не показался ли вам странным весь этот разговор в присутствии достопочтенного мирового судьи? Ведь вам военную тай­ну выболтали. Ненароком это произошло.В подпитии, что ли? А может, так Почин­ский и рассчитывал, что, оказавшись в Белорецке, вы, пусть тоже невзначай, рас­пустите этот слух? О готовящейся измене в штабе Каширина.

– Я уже вам сказал, что я тогда не думал о Белорецке.

– Мыслей ваших они прочитать не могли. А вот справки навести могли, кто вы такой и где у вас родные. И уж можно было предположить, что лишившись друзей в Тирляне, вы попытаетесь добраться сюда. И вам, по-видимому, не чинили препятствий… Если насчет сына правда, через него и Каширину постараются что-либо на меня наклепать.

– Про вас я уже слышал, – усмехнулся Кожевников, – что вы хотите отсюда лыжи

навострить и заводскую казну – прихватить.

Расхохотался Точисский:

– Ну, что я говорил? Если этот слух дойдет до Каширина, совсем худо будет, а раз есть такой сынок, дойдет обязательно. – Тут же серьезно: из Белорецка не уйдем ни в коем случае. Белорецкий завод нужен республике. В крепость пре­вратимся. Сил хватит, кроме каширинского подойдут другие отряды.Пусть белые говорят, что хотят… Так вот, Илья Петрович, вы сами человек военный. Понимаете, что об этом разговоре в штабе Починского – здесь ни бум-бум.

– Все ясно, товарищ Точисский.

– Пока идите к сестре, она вас ждет. Дойти сможете? Тут рядом. А там посмот­рим, какой из вас… потребитель революции.

– Странно, товарищ Точисский, – говорит на прощание Кожевников, – вы сегодня столько наго­ворили мне обидных слов, а обижаться на вас не хочется.

– Товарищи, можно к вам? – вошел незадачливый Заворуев. Красные пятна, от усердия, у него на лице, бумаги на этот раз протягивает молча.

– Переписали? – спрашивает Точисский. – Ну, что же… Сказать по правде, и первый раз было, в общем, толково, а теперь можно хоть в Цека посылать. Не сердитесь, товарищ Заворуев, что я заставил вас поработать. Это очень важный вопрос, от него зависит, как мы будем жить, когда встретим в Белорецке, – доста­ет из внутреннего кармана фотографию, – этого друга, Ивана Каширина с отрядом. Хотя нет… это же Николай Каширин, их два брата, оба молодцы. Николай сейчас под Оренбургом. А вот Иван Каширин.Этот скоро будет здесь.

По фотографиям они не очень похожи, поглядев, и не скажешь, что родные бра­тья. Широкий лоб, темные глаза и волосы, прямой, открытый взгляд у Николая, старшего брата. У Ивана лицо овальное, волосы светлее. Он выглядел бы просто­ватым и бесшабашным, если бы не глаза – узкие, со спрятанным внутрь выражени­ем. Поступки такого человека зачастую оказываются непредсказуемыми…

7 июля 1918 года. Верхнеуральский и Троицкий отряды входят в Белорецк

Кумачовая рубаха, темно-синие галифе, шашка в ножнах, отделанных сереб­ром.Этот броский народ выделяет высоченного (1 метр 90 см) Ивана среди казаков,Вереди своего войска он въезжает сейчас на светло-серой (почти белой) лошади в Белорецкий завод.

Отряд сопровождает песня. Казаки в передних рядах запевают – “Из-за острова на стрежень”, дальше, в последующих, слышится что-то нестройное и неразборчи­вое.Однако есть впечатление, что про Степана Разина поет вся пятитысячная колонна, растянувшаяся по улицам и улочкам поселка.

А Иван Каширин со своим штабом уже на Церковной площади. Останавливает лошадь, отрывисто бросает казаку, все время ехавшему рядом с ним:

– Читай приказ.

Тот начинает голосом, по которому сразу чувствуется, что это женщина в каза­чьем обмундировании:

– Я, вождь трудового народа, Иван Дмитриевич Каширин, приказываю: сего дня и числа мое красное воинство прибыло в Белорецкий завод…

Сам Каширин не очень слушает.Такое чтение ему привычно, – подался немного всторону, ис любопытством оглядывает встречающих его людей. Потом спешился, и стоявший за ним казак, торопясь, принял от него коня. К Каширину подошел рабочий с красной повязкой:

– Вас будет приветствовать товарищ Точисский.

– Ваш комиссар? – нахмурясь, спрашивает Иван. – Ага, – кивает головой в знак согласия выслушать приветствие.

Церемония как бы разделилась на две. Женщина-казак с пафосом продолжает:

– Мы, революционеры, зарежем жирных буржуйских свиней…

А в стороне от нее Точисский, выйдя из группы рабочих, обращается к Каширину тоже торжественно, хотя не так громко:

– От лица красногвардейцев и рабочих Белорецкого завода прошу принять…

И подносит великолепную булатную шашку. Каширин берет ее, передает сзади стоящему казаку, жмет руку Точисскому и тут же бросает командным тоном:

– Спасибо, спасибо, ты позаботься, чтобы моих людей расквартировать, они устали, в отдыхе нуждаются. Овес для моих коней передай начальнику штаба. Есть же у вас на складах овес?

Точисский сразу озадачен:                                                                                     .

– Овес для заводского транспорта…

– Так у вас ни одной лошади не осталось.

– Я не знаю, откуда у вас такие сведения, товарищ Каширин, – Точисскому не хочется с первого разговора идти в пику, он смягчает тон: – Овсом мы с вами поделимся, но я единолично решить этот вопрос не могу. На заводе есть рабочий контроль, профсоюз…

– Ты что, – прерывает его Каширин, – политграмоту мне читать собрался? – Отходит в сторону, к своим…

Пятнадцать лет спустя, на собрании Уральского землячества при музее РККА в Свердловске, когда речь шла о 1918 годе, один из очевидцев этих событий прямо утверждал, что с короткой, мало кем замеченной перепалки из-за овса и начались нелады во взаимоотношениях Ивана Каширина и Павла Трчисского. Овес оказался “колючим”.

Из материалов Верхнеуральского краеведческого музея, предоставленных автору научным сотрудником музея Л.И. Емельяновой.

Каширин Иван Дмитриевич родился в станице Верхнеуральской в 1890 году, в семье Дмитрия Ивановича Каширина, учителя, а затем станичного атамана. Иван был вторым сыном. Вместе с братом Николаем (о нем сведения есть в Большой

Советской Энциклопедии, 3-е издание) учился в Оренбургском юнкерском училище (инспектором классов в то время был А. И.Дутов). Братья Каширины, особенно Иван были отмечены в училище “за прямые высказывания против существующего строя”. Оба брата участвовали в первой мировой войне. Когда весной 1917 года на фронте началось братание с немцами, Иван (дальше речь только о нем) увел с родину более двух тысяч казаков. Под влиянием большевиков в 1917-м вступил в партию, из которой вскоре выбыл и вновь вступил в 1919 году. С марта 1918 года командовал Верхнеуральским отрядом красных казаков, выступивших против Дутова, который ввел террористический режим в Верхнеуральске. В июне отряд Каширина объединился с отрядом Н.Томина из Троицка. Иван Дмитриевич был избран командиром сводного отряда. Под давлением набравших силу белых эскадронов генерала Дутова эти красные отряды 7 июля отошли в Белорецкий завод.После июльских событий в Белорецке И.Д.Каширин участвовал в боях Уральской партизанской армии. С сентября 1918 по март 1919 командовал Особой казачьей бригадой. После этого работал в органах ВЧК-ОГПУ, Государственного контроля. В 1937 расстрелян по ложному обвинению. Посмертно реабилитирован.

ИЗ ПРИКАЗА И.Д.КАШИРИНА (ЦГАСА, ф. 11, оп. 5, д 91, п. 108). “Принять меры к организации местных дружин, работая в контакте с партиями коммунистов и эсеров (разрядка моя – Н.Х.), принимать в дружины граждан пролетариата с реко­мендацией комитетов указанных выше партий…”

ИЗ МАТЕРИАЛОВ ВЕЧЕРА ВОСПОМИНАНИЙ Уральского землячества при музее РККА (Свердловск, 1933 г., партархив Челябинского обкома КПСС, ф. 596, оп. 1, д. 85, л.9_).

“Сейчас (в 1933 году – Н.Х.) нельзя подводить такой же базис, как и 15 лет назад, когда, по существу, не было организации… С тех пор многие из нас пере­воспитались, в том числе и И.Д.Каширин”. Эта мысль сквозила во многих выступ­лениях на вечере, в частности, бывшего адъютанта Каширина по оперативной час­ти – М.Д. Голубых.

Застолье в штабе Верхнеуральского отряда

В богатом доме, где остановился со штабом Иван Каширин вечер отдыха. У самого-то Ивана Дмитриевича в одном глазу весело, в другом – сторожко. Он говорит сидящей с ним рядом женщине неопределенного возраста – той, что читала приказ:.

– Я, Маня, ни одному твоему слову не верю, так ты и знай. Я, думаешь, тебя с Енборисовым не видел? Я тебя однажды, как Стенька Разин княжну…

– Ты, Степанка Разин!? – презрительно бросает она. – У меня с ним, коли хотишь знать, деловой разговор был, как вот это… – показывает на бутыль самогона, воз­вышающуюся в центре стола. – Здешние большевики сухой закон завели, за это дело.Говорят, на назьмы водят да пуляют.

– Мне здешние большевики не указ! – говорит Каширин. – У них только и слышно: дисциплина да дисциплина. А на кой черт тогда и революция, когдане освободили человека, а связали его по рукам и ногам этой самой дисципли­ной? Я в походе анархист, это все знают. Енборисов! А куда он, собака, отлучился?

– Я здесь, Иван Дмитриевич! – откликается с порога тот, кого называют Енбори­совым, подтянутый, с аккуратной выправкой, он выглядит контрастом всему засто­лью. Продолжает с достоинством, хотя и почтительно: – Иван Дмитриевич, к тебе делегация.

– Какая еще делегация?

– Здешние почетные граждане Белорецка, трудовое купечество: Копьев…

– Что? Копьев, который нашим верхнеуральским хлебом спекулирует? Да как ты смел… купчишек ко мне… я из этих гадов… делегатов кишки выпущу!

– Это, Иван Дмитриевич, здешний народ, общество, – сдержанно замечает Ен­борисов. Они с поклоном к тебе.

– А, с поклоном? Капитулируют? Это можно. Иван Каширин с побежденным и выпить не гнушается. Давай их сюда.

Решительным жестом он как бы сметает тех, кто занял ближайший к двери край стола. Каширинцы уступают место ожидаемой делегации.

Но вместо чинного и степенного “трудового купечества” входит, озираясь, пожилой человек в заводском обмундировании. С трудом можно узнать Кожевникова-стар­шего: он осунулся, взгляд стал испуганным.

– Ты чего? – уперся в него глазами Каширин.

– Я… от заводской корпорации техников. Лашков моя фамилия. Петр Игнатович Лашков.

– Ты что, вальтанулся? На какой хрен мне ваша корпорация?

– Мы просим нас защитить… – Протягивает небольшой пакет: – К вашей личнос­ти послание, мы обращаемся.

– Ничего не пойму, то купцы, то корпорация какая-то. Куда опять Енборисов задевался?… Да ты присядь, раз ты делегация от корпорации, выпей с нами. На­лейте ему! Ординарец, читай, что ли! – передает Каширин пакет женщине, которую недавно называл Маней (а по фамилии она – Волкова).

Та берет с недовольным видом, читает:

“Вождю трудового народа Ивану Дмитриевичу Каширину. От заводских техников и обывателей Белорецка. Просим защитить нас от Павла Точисского – комиссара Белорецкого военного штаба. С марта месяца начались аресты, попали купцы и торгаши.”                  .                                                                             .

Нити заговора

А в последней комнате этого же дома идет негромкий разговор купца Копьева (который предусмотрительно решил не попадаться на глаза Каширину) с Енборисовым. Чувствуется, что они познакомились не сегодня.

– Сердит ваш атаман, – замечает Копьев.

– Бывает с ним, – ответил Енборисов. – Гневен, да отходчив.

– А ведь я и вашего папашу знавал, Николай Гаврилович, – говорит Копьев. – Уважаемый он человек, Гаврила Васильевич.

– Вы это к чему?

– Да так, вспомнилось. Вам бы к нему, покаяться: с кем по молодости не бывает. Большевики-то, слава Христу, последними деньгами тешатся. В Москве восста­ние, вся Волга-матушка поднялась. Тут чехи-словаки, Дутов атаман. Со всех, со всех сторон обложили…

Енборисов невольно поворачивается к окну. Перед ним мирная, по-летнему жи­вописная, с праздными оттенками, панорама заводского поселка, окруженного со всех сторон не ордами неприятеля, а тихой зеленью лесистых гор.

– Я говорю, большевики, и кто с ними, долго не продержатся здесь, – настойчиво повторяет Копьев.

– Да что вы из меня жилы выматываете? – вскинулся Енборисов. – Будто не знаю без вас… Я нашим потихоньку толкую, чтоб оружие в землю да разбегались по домам, так меня чуть было не пристрелили. Хорошо, до Каширина дело не дошло.

– А чего разбегаться? Ваш Иван Дмитриевич, кабы послушал нас… первым бы человеком стал в заводе, в волости. Нам бы подняться да здешних большевиков…

– Он сжимает кулак. – Точисский тоже не глуп, видит, что ему конец приходит. Он уже багаж собрал. Наши люди видели у него в доме две корзины собранные. Чать, не с пустыми руками деранет. Заводская казна, пять миллионов, он ею ведает, нешто оставит?.. А и то, зачем было ему против рожна идти.

– Кому?

– Да я говорю, хоть бы Точисскому этому. Разве против народа можно? Жил бы с нами в ладу – как сыр бы в масле катался, почитали бы его, как отца родного. Нам все равно, комиссар, не комиссар, лишь бы сам жил и другим давал. А теперь народ за большевиками не пойдет, он на них разобиделся: они с немцами замири­лись, пол-России антихристу отдали.

 

Тем временем Каширин наконец, выслушал “послание” и вскипел:

-Вы что же это, меня с комиссаром Точисским хотите лбами столкнуть? Чтобы мы с ним цапались, как дураки, а ваши обыватели посмеивались? Убирайся отсю­да, делегат чертов, да скажи спасибо моей доброте, я бы тебя…

Схватил бумагу, разорвал.

– Енборисов, черт! Где твои купцы? У них тоже послание жалобное? Давай сюда, все один ход получат. Я красный командир, а не шут гороховый!

СПРАВКА. Енборисов Николай Гаврилович – выходец из богатой казачьей семьи. По некоторым утверждениям, принадлежал к партии эсеров, однако этот факт ос­паривается. Так, на 1-м уездном съезде Советов он был делегатом от казаков пос. Арсинского, но делегаты съезда указывали свою партийную принадлежность, а среди эсеров Н.Г. Енборисов не значился. Вскоре после июльских событий в Бе­лорецке он и еще несколько бывших офицеров дезертировали из отряда И. Каши­рина и перебежали к белым. “Массовым представительством назвал это М.Голу­бых, автор брошюры “Уральские партизаны” (1924 г.) После перебежки Енборисов близ пос.Арсинского встретился со своим отцом, почетным мировым судьей, сорат­ником Дутова, полковником (позднее). Разговор у отца с сыном проходил на вы­соких тонах.После этого разговора, выйдя из дома, Николай Енборисов был убит белоказаками (ЦГАОР СССР, ф.307, оп.1, д. 1-а, п. 322).

Бой с пушкой на горе Яндык

ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ КОЖЕВНИКОВА Ильи Петровича, члена партии большевиков с 1918 года (г. Белорецк).

“В то утро в семь часов я поднялся на угор к известному дому. Точисский зачем-то хотел видеть меня именно в это время, о чем накануне вечером предупредил через Наташу. Я все еще чувствовал себя неприкаянным. Жизнь, которой жили Наташа с товарищами, как-то не затрагивала меня. Не всё я и понимал в их идей­ных спорах. У меня еще раньше сложилось впечатление, что большинство людей присоединяется к красным, либо к белым просто из боязни, что если не встать вовремя на чью-либо одну сторону, могут наложить с двух сторон…

Поздоровавшись со мной, комиссар тут же сказал тоном, приглашающим пора­доваться:

– Мы для вас подарочек приготовили, – при этом он закручивал кверху свои запорожские усы. – Пойдемте-ка во двор.

Там я увидел некое чудо… Надо сказать, что автомашин, или, как их тогда назы­вали, моторов, Белорецк еще не знал. А тут перед нами стояла обшитая блестя­щими металлическими листами колымага на четырех непохожих друг на друга ко­лесах. Вызывающе выпяченным, придавая машине неуклюжий вид был мотор. Умелые руки превра­тили это сборное сооружение в подобие броневика, только без башни. Приварен­ные сзади и по бокам стальные листы должны были, по замыслу, прикрывать от пуль, над задним сиденьем выдвинулся такой же стальной козырек. А между пе­редним и задним сиденьями слева (водительское место было справа) укрепилипулемет так, что он очень удобно вращался на три стороны.

Такие пулеметы я видал на фронте только среди трофеев. И не удержался от удивления.

– Тридцатимиллиметровый, немецкий?

– Турецкий, – проговорил комиссар. – Заграница только внимание ваше привле­кает. Вы мотор оцените. Собрали для вас в порядке срочного революционного задания.

– Собрали для кого?

– Для вас, товарищ Кожевников. Вы сейчас отправитесь в путь-дорогу. Я знаю, что вы любите изобретать, любите путешествовать, техникой увлекаетесь, на фронте пулеметчиком были, первым номером. Так что это задание должно быть вам по душе.                                                 ,

Он обошел новоявленный броневик кругом, наклонился к человеку в черном, который возился на земле под мотором:

– Семавин, скоро у тебя?

– Карбюратор прочистить надо, – раздался голос.

– Я спрашиваю, скоро можно будет ехать?

– Через полчаса, товарищ комиссар.

– Слышали, – Точисский снова подошел ко мне, – полчаса еще в вашем распоряжении. Небось не завтракали? Пойдемте, организуем чай, чаек и чаище.

На этот раз, зайдя в тот же дом, по коридору он провел меня к двери, на которой висел большой замок. Мы оказались в комнате с устоявшимся запахом, какой бывает в долго запертых жилых помещениях. Небольшой столик, покрытый крас­ным сукном в чернилах, графин с остатками воды на донышке, несколько простых, некрашенных деревянных табуреток – все было пыльным. Точисский открыл единственное окно.

– Здесь наш партийный клуб, – сказал он, – видите, давно туг никого не было, некогда лясы точить. Присаживайтесь, где поменьше пыли. – Вскоре крепкий, тем­но-коричневый с желтизною “чаище” был разлит в некрашеные жестяные кружки. Точисский наколол сахару.                                                                                                                      .

– Что, товарищ Кожевников, – заметил он, – вижу, лицо у вас не очень веселое.Будьте добрее: легкой дороги вам не обещаю.

– А куда придется ехать?

– Навстречу отряду Николая Каширина. Он сюда движется от Стерлитамака. И, кажется, увяз на тракте в мелких стычках с бандами. Дорога нелегкая, но у вас есть чем отбиться. Боеприпасов не очень много, зря не расходуйте, но и… не жалейте. Мандат вам будет выписан. Останетесь в распоряжении Николая Каши­рина, вместе с его отрядом приедете сюда. Только одно передайте ему на словах, чтобы он поторапливался, по возможности. Обстановка здесь очень сложная…

Ну? Вопросы есть?

Должно быть, желая убить двух зайцев – помочь Каширину боевой техникой и найти для меня, с моей ногой, подходящее дело – он с первой задумки не сомне­вался, что его задание будет мне, фронтовику, по душе. А я еще не разобрался в этой неожиданности. И разговор повел не о том:

– Вообще вопрос можно, Павёл Варфоломеевич?

– И вообще, и в частности. У ребят в общежитии каждый день споры про новую жизнь. Вы как ее себе представляете? Какая она будет, новая, хотя бы в нашем Белорецке?

– Позвольте контрвопрос. Почему вы свой Белорецк отделяете от земного шара?

– Но не везде же будет одинаково.

– Н у. Конечно, не везде.

– Некоторые про вольность только и говорят. Что каждому будет: как хочешь, так и живи. И с

какой хочешь бабой.

       –   Значит, вольность только для нашего брата мужика? Так что ли?

– Я вообще не думаю, что так может быть, – заметил я.

– А я нечто похожее слышал от красных казаков Ивана Каширина. Вольность подавай, и все, за этим и в революцию шли. По-моему, не вольность это, а разнуз­данность. Насчет новой жизни, раз вы спросили, я скажу: Маркса внимательно почитать вам надо. А чтобы его не цитировать, от себя скажу: нам нужен организо­ванный социализм. А сначала – организованное пролетарское государство. Насчет вольности, свободы, лично я мечтаю, хотя бы, чтоб каждый человек мог свободно работать для души. Я сам, скажу по секрету, чувствую в себе небольшой талант журналиста.А писать совершенно нет времени.Вот только мысли заношу в извест­ную вам кожаную тетрадку. Ну, о социализме мы еще успеем наговориться досы­та, а сейчас пойдем.Время семавинское вышло.Тогда я не знал, что не успеем наговориться.Что этот наш сумбурный разговор с Точисским будет последним.

… Катили мы по дорожным рытвинам хоть и вперевалку, но быстрее, чем можно ожидать от такого латаного мотора. Машину вел не Семавин, а Петраков, который ее готовил вместе с ним. Он отмолчался, когда я его спросил, какой она марки или хотя бы какой марки была когда-то. Зато, не жалея слов, как только Белорецк остался позади, начал изливать свои горести. Как я понял из его недомолвок, эта поездка ему не нравилась потому, что боязно, всякие могут быть встречи. А жало­вался он на другое:

– Собирали эту колымагу, две недели.Спал по часу в день. Семавина комиссар при себе оставил. Семавин ему нужен – бронепоезд варить. Поезжай, значит, Пет­раков. А когда жить Петракову? Говорит: после войны отдохнешь. Петракову можно все говорить, раз он в ответ молчит. Семавин, что не по нём – гавкнет.На том и поладили…

Я подумал, что если бронепоезд варить, так и Семавину отдыхать придется немного, но промолчал, занятый своим – прилаживался к пулемету. Немного боял­ся его.У этой системы отдача бывает такая, будто хорошим кулаком в грудь раз и два.На этом сиденье не увернешься…

Миновали несколько башкирских деревушек, где на нас с любопытством огля­дывались. Время подошло к полудню, дорога становилась пыльной от наших колес. Вдруг невдалеке гулко ухнуло, и над деревьями вблизи дороги взлетели птицы.

– Боже мой, пушка, – проговорил Петраков.

– Не паникуй, – сказал я.

Но и дальше ехал не без тревоги. Вздохнул лишь, когда появились конники с красными лентами на фуражках. Скоро нас окружили, остановили:

– Из Белорецка? -Сквозь расступившихся всадников подъехал человек с блестящим от

пота лицом, в расстегнутой кожаной куртке.

– Откуда такая техника ?

Пока рассматривал мой мандат, я оглядывался кругом.Что греха таить, не совсем спокойно, ожидая новых пушечных взрывов.

– Я Даутов, командир серменевской красногвардейской дружины, – сказал вер­ховой, возвращая мандат. – К Николаю Каширину вы еще успеете, лучше бы нам здесь помогли с Вашим мотором и пулеметом. Вон, там, где гора, на ней белые пушку поставили.Бьют по дороге. Пока редко и не метко, сплошные перелеты. А пока Каширин сюда выйдет с главными силами, они пристреляются. А если у них там не одна пушка? Попробуй, сбей…,

– А мы что можем?

– Все можете, говорит. – Заедете с пулеметомс фланга… У вас ведь вон что!Против

– Против полка отобьетесь.

– Мы дорог не знаем, – отозвался Петраков.

–  Наш человек поможет. Он бывал на самой горе. Покажет место, где вы их пулеметом

достанете

– Заманчиво, – иронически вставил Петраков. Я молчал. Мне еще ни разу в жизни не

приходилось штурмовать пушки.Я и воевал-то всего два месяца… Даутов отъ­ехал,

не сомневаясь в нашей готовности.

– Ну, что? – спросил я водителя.

– Вы здесь командир, вы и приказываете. Конечно, если бы он заар­тачился, я ничего

бы не смог сделать. Но я понял так, что пушки он боится на этой дороге, а не в лесу…

Подошел мальчуган лет пятнадцати, в огромной дыря­вой кепке, таких же огромных,

не по росту, дырявых сапогах и солдатской гим­настерке, достававшей ему до колен.

Подошел и с независимым видом стал раз­глядывать машину.

– Ты что, малец? – спросил Петраков. – Маму потерял?

– Маму не потерял, а с вами поеду, – хладнокровно ответил тот.

– Прокатиться хочешь? Мы ведь далеко.

– Не очень далеко: вокруг той горы.

– Ты и есть, что ли, тот человек?

– Я не тот, я этот человек, – запротестовал мальчуган.

– Ты здешний? Дороги хорошо знаешь? Как тебя зовут?

– Я не здешний.Кагинский.Дороги знаю.Зовут меня Семен Осипов, по порядку, неторопливо ответил этот человек.

– Ну, Семен Осипов, – заговорил оказавшийся опять с нами Даутов, – Боевую задачу ты получил. Смотрите, чтоб не заметили раньше времени…

Свернув с тракта в лес, мы вскоре проехали мимо маленькой деревни и увидели, что снаряды здесь уже наделали беды. Один домишко превратился в догорающие разбросанные бревна.Возле других, целых домов стояли взрослые и дети. Никто не отходил от своего дома, надеялись уберечь его от снарядов. Некоторые – что меня даже рассмешило – время от времени палили из ружей по горе, где, как я понял, была пушка. Там вдруг взлетел белый дымок, над нами просвистело, люди заорали… Но  черный гриб разрыва встал дальше, уже по ту сторону тракта. Даутов прав – пристреливаются. С такой удобной горы пушка может немало навредить. Просто ронять сюда снаряды, и то будет толк. А попробуй подступить…

Мы въехали в густой лес; Рядом с водителем, впереди меня, восседал Семен Осипов и рассказывал:

– У нас в Каге одна половина семьи другую расстреливает, вот как бывает. По­ставят за огородом, скажут: простите нас, Христа ради, – и огонь, пали. У меня два брата в красных, Иван и Григорий, а третий – Петр, по лесам скрывается с белыми.

– Я подумал: может, он у этой пушки… А вслух спросил:

– И ты с красным – как же вышел такой семейный раздел?

– А кто его знает. Белые заявились, так хорошо, что наш дедушка заранее дога­дался.Собрал всех, кто был дома – и в лес. Там и жили, пока не пришли красные. А соседи наши, Силаевы, два брата, в марте вернулись домой из Красной гвардии.А в Каге – белые.И остальная семья ихая тоже в белых. Тех братьев и расстреливать повели, а один, Алексей, не растерялся: попросил у офицера закурить, а пока тот туда-сюда, выхватил у него шашку и пошел крошить… тем и спаслись, оба сейчас тут, в даутовском отряде. Ничего не попишешь.

– Да, если уж если такой пацан в красных служит, то не попишешь… Стало быть, новые узелки завязываются так, что не остается материала на старые – семейные, любовные, дружеские дела. Приходится их рубить. В чем идея? Это я уж слышал – за счастье трудового народа, который и сам не знает, хочет он счастья, какое сулят большевики? Комиссар Точисский добу­дет птицу счастья.При этом сложит свою голову – он-то себя не жалеет. А петь сия птица, наверное, будет так, как мой отец Петр Игнатович. Вот уж потреби­тель так потребитель…

– Дядя пулеметчик, – услышал я голос подростка, – ты это, готовься теперь, а то поздно будет, коли заметят, у них свои пулеметы есть. Как повернемся на подъем, сразу нужно…

О дальнейшем у меня остались странные воспоминания. До сих пор, кажется, что все было в обратном порядке.сначала будто мой тринадцатиметровый не вы­терпел и сам, без приглашения заговорил огнем.потом уже я утопил загнетку, еще потом – увидел нескольких людей и лошадей в конце поднимающейся дороги, у вершины горы… Еще помню, что когда все стихло и синий дым от моего пулемета, евший мне глаза, Начал рассеиваться, услышал топот и увидел лошадь, мча­щуюся с горы прямо на нас в бешеном галопе. Успел вновь нажать загнетку…Прошло время, прежде чем я почувствовал, что задыхаюсь: от пулеметной отда­чи. Болела грудь. Судорожно закашлялся и тогда расслышал голос Семена Осипова:

– А пушку почему в отряд не поволокли? Цела небось.

– Да ты что, опупел? – закричал в ответ Петраков. – Видишь, там загорелось? Ящики снарядные. Хочешь, чтобы нас всех поахало? Да наш мотор пушку по такой дороге и не вытянет…

Когда ехали назад, за нами действительно ахнуло так, что мы подскочили на сидениях. У тракта Даутов сиял от радости и долго жал нам руки.

– Товарищу пулеметчику я сейчас… Он взял из рук бойца и протянул мне великолепный сверкающий наган. – Вы  заслужили его в борьбе с контрреволюцией.

– Надо бы его другому человеку подарить, – заметил я.

– Какому другому?

– Комиссару Точисскому.

– А, Павел Варфоломеевич? Я его хорошо знаю. Привет ему от меня передайте, когда увидите.

… А потом опять была дорога.Когда я окончательно пришел в себя –пришли и разду­мья. Семена Осипова вспоминал… Кто и чего, в самом деле, хочет от революции.Почему, себя нежалея, бросает в огонь? Иван Каширин – вольности, Точисский. – организованного социализма, а я, пожалуй – чтоб не стало ненужных людей, рузавых. Кого судьба всегда может ударить, а сдачи дать не могли, разве что отплюнься сквозь зубы. Таким я себя чувствовал еще сегодня утром. А после боя с пушкой это унизительное состояние души отлетело прочь, как тесная одежда, которую иначе снять нельзя, как только с силой разорвавши…”

СПРАВКА. Осипов Семен Иванович (1903-1985) прожил большую жизнь. Участ­вовал в Великой Отечественной войне, с 1945 по 1975 год был бессменным пред­седателем колхоза в Белорецком районе.

Верхнеуральские казаки в Белорецке

– РОБЯТА! – раздавалось этим же вечером на одной из улиц Белорецка. – Афана­сьева родит! Максимовну скорее позовите, а то окочурится баба!

Многим каширинским казакам и казачкам, вошедшим в поселок, пришлось жить прямо на улицах: в телегах, плетеных коробках…

Зато веселее стало по вечерам в заводском поселке. Вовсю торгуют ларьки.То тут, то там играют на гармошках.Казаки бродят в обнимку с девушками, а то и, выпив – с мужиками-старожилами.Разговор идет чаще всего ни о чем. На вечерней зорьке начинаются хороводы: парни и девчата движутся в два круга, словно трущиеся колеса, и кто-то с кем-то каждую секунду целуются. В одном из таких хороводов неожиданно для себя оказалась и Маша Точисская, пришедшая сегодня на гулянку чуть ли не первый раз в жизни.

Под гармошку доносится озорное:

Эх, залетка, ты, залетка,                                /

Давай позалетимся.

На боку лежать неловко –

Давай поворотимся.,.

Сидит на завалинке дед с георгиевским крестом, презрительно наблюдает за неприличным хороводом, говорит проходящему мимо казаку:

– Да я хоть за плетнем да в сумерках… Либо в кустах, не при народе. Слушай, ты из каширинцев? Что у вас говорят?

Но Михаилу больше не до него: в одном из “неприличных” хороводов он заметил ту, которую, должно быть, и разыскивал здесь.Но не о такой встрече мечтал.

Иди, присоединяйся, – говорит дед, заметил, куда поглядывает парень, – там ваши есть.

– Не вижу никого из наших, – сухо отвечает тот, – это у вас, белорецких, такоезаведено.

Идет в сторону, старик с удивлением смотрит ему вслед. В это время Маша вырвалась из хоровода. Оглядывается по сторонам, слышит рядом.

– Барышня, можно к вам под бочок?

А это Юрочкин, тот самый, который приходил к Точисскому за оружием для авзянской дружины и получил отказ. Но теперь он неузнаваемо-пестро прифран­тился. Красная потертая рубаха, ярко-синие заплатанные шаровары, какая-то блес­тящая цепочка на поясе – все это можно принять за нелепую пародию на обмунди­рование самого Ивана Каширина.

Маша собиралась было дать отпор новому ухажеру, но вместо этого спросила:

– Слушайте, вы из отряда Ивана Каширина?

– О, я у Ивана Дмитриевича важнейший человек. Сам я из Верхнего Авзяну при­ехал, а он меня к себе пристроил.

Маша перебивает его:

– А вы там не знаете…

– Я там всех знаю. Я у самого начальника штаба, Николая Гавриловича Енбори­сова, лошадь чищу. Всех знаю и все разговоры слышу. Я, барышня, большой интерес вам могу сделать, ежели со мной прогуляться не откажетеся.

– Что? Да как вы…

– Не тот интерес, я не так выражовываюсь. Я сказать хочу, что вскорости Иван Дмитриевич всю власть Советов в Белорецке заберет. Точисскому, главному здеш­нему комиссару, конец придет. И поделом, он вредный человек. Зажал оружие для нашей авзянской дружины…

Кто это говорил… про конец?

– А, заинтересовалися! Не то еще услышите. Так пройтиться со мной не откажетеся? Я многосьчего знаю. Точисскйй бежать собрался с казной заводскою…

Пытается взять ее под руку, но Маша, рванувшись, бросается от него в пере­улок. Мимо Юрочкина проходит патруль – рабочие с красными повязками. Один спрашивает:

– На затяжку не найдется, казак? – Прикуривает. – Чего это ты с дочкой Точисского поцапался?

– Какого… Точисского?

– Нашего белорецкого комиссара, Павла Варфоломеевича. Это же его дочка.

–  гостям с хозяевами этак не идет, казак.

В страхе Юрочкин бросился в догонку Маше. Куда там:.глаза упираются в пута­ницу переулков и закоулков.

– Ты чего путаешь, Иван? – говорит другой боевик. – Я знаю дочку Точисского. Молоденькая, а огонь-девка. Кабы этот ее обидел, она бы его так просто не выпус­тила.

– Ты, должно быть, младшую знаешь, – отвечает Иван. – У него две дочки. Млад­шая в самом деле боевая, а старшая ? тихоня..

– А ГДЕ У НАС ЧИКА? – спрашивает в это время Павел Варфоломеевич, торопли­во расправляясь с похлебкой за столом в обществе молчаливых Александры Леон­тьевны и Марины. – Куда это ходит по вечерам?

-Ты забыл, должно быть, – грустно покачивает головой жена, что нашему Чике уже девятнадцать лет.

– А-а… Не то что забыл, а, знаешь, как-то замечать не успеваю, – виновато усмехается Точисский. – Вижу, и Мартын Тароватый растет… А я совсем закрутил­ся. Думал, легче теперь будет, Иван Каширин своих казаков привел.Ан нет, наобо­рот… Не могу, знаете, его понять, что за человек. Приказы пишет: «Я – вождь трудового народа», а дружбу с нашими эсерами завел.Мало у него своих в отряде. Казаков называет не «товарищи», а «станичники», словно сам беляк какой. В похо­де, говорит, я анархист, а в штабе у него наши эсеры толпой собираются. Сегодня, должно быть, по их науськиванию, арестовал Туманова из Уфы.Тот большевик с пятого года, красногвардеец. Еле мы отбили… Вот сейчас мы идем к нему в штаб, совещание будет, поговорим по душам. Может, и хороший боевой командир, а ведет себя как-то непонятственно.

– Ты без охраны ездишь по улицам, – замечает Александра Леонтьевна.

– Ну, знаешь… Не хватало еще, я при нашей власти… чтобы меня сарбазы да сатрапы окружали. Встает. – Ну, чего пригорюнились? – Идет по комнате, споты­кается, сердито бросает жене: – Когда ты корзины распакуешь?

– Может, не надо? – отзывается та. – Оглянуться не успеем, опять уезжать при­дется.

– Куда уезжать? Что ты сегодня такая? Я говорю, распакуй хотя бы эту корзину, тут книги, я давно Тараса Шевченко в руки не брал. «Думы мои, думы мои, лихо мени з вами.»

Да, вот еще просьба: баньку истопите к ночи. После совещания приду, попа­рюсь. И, может быть, Федора Березина затащу, он это дело любит. Ладно, я пошел. – Идет, останавливается:: – А где все-таки Чика?

– Хороводится, – с вызовом отвечает Марина.

ОНИ ВДВОЕМ С МАТЕРЬЮ сидят молча, не зажигая огня. Вдруг вбегает “Чика”.

– Нахороводилась, барышня, – оглядев сестру, с ехидцей замечает Марина.

– Где папа? – отрывисто спрашивает старшая дочь.

– А что такое? – Мать поднимается, зажигает свет.

– Папа где?

– На совещание какое-то уехал. Ты его не видела?

Маша отрицательно качает головой, молча опускается на табуретку.

– Да что случилось? – мать схватила дочку за руки. – Ты что-нибудь знаешь? – Маша не ответила.

– Вот что, девочки, – как ни тяжело от предчувствий, а видит Александра Леон­тьевна, что она-то не должна расклеиваться. – Берите по коромыслу и ступайте на Белую за водой. Папа сказал, чтобы баньку истопить к его приходу.

ОТ ДОМА круто спускается тропинка. Слева остается плотина, по эту ее сторону Белая разлилась, превратилась в обширный заводской пруд. Над ним уже подня­лась бледная, ущербная луна.К воде они спускаются мимо маленьких, угрюмых домиков без огней. Не сказав друг другу ни слова, дошли сестры с ведрами на коромыслах до самого пруда. Опустили ведра на землю.

– А ты помнишь, – первая, не выдержав молчания, нарушает его Марина, – мы с тобой еще в Омске поспорили, ты говорила, что мне будет слабо заглянуть в папину кожаную тетрадь?

– Ты чего? – переспрашивает Маша, наполовину пропустив слова сестры мимоушей.

– Так я глядела.

– Куда глядела?

– В папину кожаную тетрадь. Знаешь, там все…

– Эх, ты! – на лице Маши откровенное презрение. – Шпик ты, а не человек.

Марина смущена. Она впервые видит сестру такой решительной.

– А ты зачем тогда говорила, что я папу испугаюсь?

– Значит, не испугалась? Поздравляю.

Наполняет Маша свои ведра, поднимает коромысло на плечо, идет в гору. Марина вскоре догоняет ее, тоже с наполненными ведрами.

– А если бы ты знала, что там… – тянет она, стараюсь как-то загладить свою явную неловкость.

– И знать не хочу, пристала, как смола!

– Не хочешь, как хочешь! А я сегодня же, как папа вернется с совещания, попро­шу, и он нам вслух прочитает. Опять думаешь: испугаюсь? Ага! там, никогда не угадаешь: все про нас с тобой!

Маша от неожиданности остановилась, а Марина, довольная эффектом, про­должает:

– Про твое детство и про мое, а не про диктатуру пролетариата, как ты говорила! И как мы на звезды глядели, и как мы у него про самую красную звезду выспраши­вали. Я только полистала, не читала, он сам прочитает вслух. Гляди! – Марина показывает в небо, где яркая, лучистая звездочка засветилась рядом с луной. – Вот она, та самая!

– Какая же она красная?

– В воздухе лучи преломляются, физику верхнеуральскую забыла?

– Папа сказал, что той звезды не видно…

– Тогда пусть эта будет, – не уступает Марина. – Эту видно.

Совещание в штабе Ивана Каширина

ТОЧИССКИЙ В ЭТО ВРЕМЯ среди казаков в их тесном, насквозь прокуренном штабе. Тут же еще два белорецких большевика: Березин и Юрганов. Страсти уже успели разгореться, Ивану Каширину, который ведет совещание, с трудом удается держать все в рамках. Завершает, стоя у карты, свой доклад Голубых, помощник Каширина по оперативной части:

– Неприятель окружает нас большими силами. В Тирлян на помощь Починскому пришел есаул Анненков. В Верхнеуральской генерал Ханжин. Чехословаки под Уфой. Я предлагаю всем вместе, пока не поздно, выбираться из это мышеловки. Разумеется, все белорецкие вооруженные формирования должны влиться в сводный полк и подчиниться командованию нашего отряда. Другого выхода быть не может.

– Это с военной точки зрения, – говорит Каширин. – Но у штатских товарищей кажется, были другие разговоры?

Поднимается Точисский:

– Я, прежде всего, возражаю против такого деления на штатских и военных. Когда в республике война, мы все военные. Здесь товарищ… Голубых козырял белогвардейскими генералами. У наших боевиков пока своих генералов нет. И тем не менее кое-кому из тех же генералов уже досталось по зубам от наших командиров: Сударева из Тирляна, Чеверева из Уфы, Волкова, Сызранкина из Белорецка… Да вы это сами знаете. И ведь к нам на помощь идут отряды Николая Каширина, Василия Константиновича Блюхера…

– Где же они? – послышался голос.

– Да, трудна их дорога, – говорит Точисский, но я не сомневаюсь, что они будут здесь. И нам с вами не уходить из Белорецка надо, а превратить его в неприступ­ную крепость. Можем мы это? Можем. Однако дисциплина нужна революционная. Власть в поселке должна быть одна… Мы разговаривали с вами, товарищ Каширин, про заводской овес, и еще вы просили оружия со складов, принадлежащих Военно-революционному комитету…

– Просили, – протянул кто-то из табачного дыма.

– Я сейчас вношу ясность, – повысил голос Павел Варфоломеевич, – то и другое вы получите. Но при одном условии. Сводный отряд и его командование, пока находятся в Белорецке, организованно и политически подчиняются Белорецкому военно-революционному комитету и действуют под его руководством. Это наше требование.

В дыму зашумели, задвигались:

– Мы просим, а они требуют…

– Требуете вы, конечно, очень мало, – заметил Каширин. – Но на каком основа­нии?

– Я вообще не понимаю, кто кому должен подчиняться, слон или, извините, моська, – деликатным тоном проговорил сидящий рядом с командиром Енборисов. – У нас в отряде пять тысяч двести вооруженных бойцов. Сколько штыков и сабель нахо­дятся под вашим командованием, товарищ Точисский?

– Мы же не воевать друг с другом собрались, штыками меряться, – Точисский по-прежнему разговаривает с Кашириным, а не с Енборисовым. – Белорецкие штыки на фронте: под Тирляном, Запрудовкой, Уфой. Здесь их действительно мало. Но Суворов, тоже военный человек, говорил, что побеждают не числом, а уменьем… Я еще замечу: и.организованностью.

– С какой стати, Точисский, ты все время поучаешь меня? – не без тихой злости спрашивает Каширин. – Ты со своим комитетом отсиживался в Белорецке и в безоружных купцов пулял, а я уже трижды цапался с Дутовым и Шишкиным. В организованности и дисциплине мои казаки вам пример покажут.

– Позвольте в этом усомниться, – сдержанно вставил Точисский. – Нам известно, что белорецкий климат вредно повлиял на некоторых казаков, они утратили рево­люционную стойкость. Пьянствуют, есть случаи грабежей, насилий…

– Именно кто? – сквозь зубы спросил Каширин.

– Да они почему-то скрывают от нас фамилии, – с язвинкой заметил комиссар. – А факты вам вот, товарищ Березин на бумажке представит.

– Бумажка – дело писарское, – говорит Каширин. – Мне на ваши насилия, товарищ Точисский, куда больше жалились, как только я пришел сюда. – Уже с нескрыва­емой неприязнью: – Вы тут народ прижали, на назьмы людей водили, расстрелива­ли… Какая у вас советская, народная власть, ежели народ пикнуть не смеет?

– Вам, военному человеку, – комиссар по прежнему спокоен, – должно быть ясно, что такое порядок революции и зачем он нужен перед лицом неприятеля. Тех, кто вредил, мы действительно не щадили. Между прочим, я начинал революцию на двадцать пять лет раньше вас…

– Начинали на двадцать пять лет раньше и к чему пришли? К насилию над наро­дом?

– Над буржуазией, а не над народом. А здесь, я вижу, базарная буржуазия, контрреволюция бросилась к ногам красного командира, прося у него защиты. Картина! А еще вам что говорили про нас? – Лицо Точисского побелело.Он сдер­живается из последних сил. – Вы слушайте больше, вам нашепчут. Например, ваш начальник Енборисов, который сидит и улыбается на нашу грызню, сын достопоч­тенного мирового судьи. Сегодня он штыки считает, а вчера тихо-тихо агитировал казаков, чтобы эти штыки в землю, деньги отрядные поровну и домой.

– Иван. Дмитриевич, – Енборисов то тянется к кобуре, то отдергивает руки, – меня удивляет, как вы…

– Меня тоже удивляет, “как вы”, – наступает Точисский, остановить которого сейчас не так-то просто, – и казаков удивляет.Я от них об этом и узнал.

– Возможно, казаки меня неправильно поняли.

– Возможно. Пришли ко мне, я их совсем не знаю, и говорят: что же такое у нас в штабе делается, если сам начальник штаба к дезертирству склоняет.

– Вы не трибунал, – Енборисов пытается сам перейти в наступление: – Вам никто не дал такого права, я перед вами оправдываться не собираюсь.

– Мне и не нужны ваши оправдания. – На Каширина, глаза в глаза: – А вам об этом ничего не известно? Видите, ваши казаки больше доверяют белорецкому комиссару, чем своему командиру.

– Молчать! – Каширин вышел из себя. – Я, красный командир…

– И вождь трудового народа, – вставляет Точисский, выбрав момент, когда Ка­ширин ищет слова для продолжения. – Это я знаю из ваших приказов. И уважаю в вас храброго командира. Вы спрашиваете, почему ваш отряд должен подчиниться Военно-революционному комитету, а не наоборот? Но сами видите, у кого больше организованности, дисциплины, хотя бы на уровне штаба. А ваша маневренная война покамест больше похожа на откровенное улепетывание. Убежали из Троиц­ка, убежали из Верхнеуральской, хотите бежать дальше… Пора в чувство прихо­дить. Хотя бы перестать пьянствовать перед лицом контрреволюции. И сами не берите пример… с урядника старого режима, а сейчас вы очень на него походите.

Точисский резко поворачивается, идет к двери, за ним, под злобные выкрики – другие большевики из Военно-революционного комитета.

– Я вижу, – кричит им вслед Иван Каширин, – здесь, в Белорецке, нужно сначала рубить голову, а потом щипать перья…

 

В ОПУСТЕВШЕМ ШТАБЕ Иван Каширин, выгнав всех, остался вдвоем с помощ­ником по оперативной части.

– С Енборисовым потом разберемся, – говорит он Голубых, немного успокоив­шись, – кто из них атанду пускает… А кого там из казаков за грабеж арестовали? Кокнуть немедленно.

– Иван Дмитриевич, – отвечает тот, – оба они храбрые бойцы… взвод за них горой, просят отпустить на поруки.

– На поруки? Ну, черт с вами, пользуйтесь до конца моей добротой. Не расстре­ливать, вмазать каждому по десять… по двенадцать шомполов.

– И, слушай, это с чьей легкой руки у нас в отряде обращаются не «товарищи», а  «станичники»? Я вам всыплю, станичникам. Это у дутовцев такое обращение. Мне из-за этих «станичников» уже краснеть пришлось. Один здешний дед меня с такой подковыркой спрашивает: «А вы, извините, станичники, красные или белые?» Мол, дутовцы тоже так говорят.

– Есть, Иван Дмитриевич… товарищ Иван Дмитриевич, – не без затаенной иро­нии отвечает Голубых. Потом, на собрании Уральского землячества в 1933 году, он скажет об Иване Каширине: “Мы дали ему полноту власти – веди и владей… Почув­ствовав власть, он считал,- что ни партии, ни коллектива в данный момент быть не может, он сам – демократическая диктатура над всеми”

– Да, вот еще… – продолжает разговор Каширин, – Мане Волковой от меня пере­дай, чтобы больше не прикасались к отрядному знамени. И к штабу не стремила­сь. А то несет знамя, будто знаменосец. Казаки возмущаются. На меня теперь жмут, чтобы я ее из отряда выставил, я, сам знаешь, против народа не могу… – После паузы: – Мне говорили, ты знаком с семьей этого комиссара… Точисского?

– Немного, – ответил Голубых.

– Так вот что. Мне тут про него… опять, может, только наговоры, ничего с вами не поймешь. По нему не видно, чтобы бежать собирался, а здешние эсеры говорят: лыжи навострил, да заводскую казну с собой берет, пять миллионов. Они ведь нам очень пригодятся, эти миллионы. Бери взвод и… в общем, наблюдай до утра за ихим домом. Сам, лично. Если что-то такое удумает, задержать и доставить ко мне. Только никакого мне самовольства, понятно?

Трагическая ночь

– ДУМЫ МОИ, ДУМЫ МОИ, лихо мени з вами… – говорит, входя к себе домой, Точисский. Жена и дочери навстречу:

– Наконец-то! Половина второго.Ночь…

– Баньку истопили? – спрашивает Точисский. При свете тусклой электрической лампочки семья увидела вошедшего с ним Березина. – А корзины так и не распаковывали? – продолжает глава семьи. – Ну что ты, товарищ Александр, как в воду опущенная? А знаешь, – поворачивается к Березину, – что мне наш Юрганов казал? “Еще трижды петух не пропоет, а Каширин предаст тебя эсерам”. – Смеется. – Форменная библейщина. Эсеры-то нас боятся.

В комнату из ночи врывается звук заводского гудка.

– Что это еще значит? – настораживается Павел Варфоломеевич. – Кажется, банька у нас получилась хорошая.

ВМЕСТЕ СО ВЗВОДОМ КАЗАКОВ, посланных Кашириным, к дому Точисских подвалила большая разношерстная толпа. Один из казаков растерянно говорит Голубых:

– Пока мы шли, за нами вон сколько увязалось. Кто это такие?

– Черт их знает, – отвечает тот. – Кажется, здешние.

–  Бей Точисского! – раздавались крики из толпы

– Командир не приказывал его трогать, если он…

Но перед толпой уже митингует неизвестно как оказавшийся здесь полупьяный Юрочкин:

– Точисский – враг трудового народа! Он не хочет дать оружие трудовому народу.Неизвестно, что при этих словах приходит в голову казакам, но не то, что имел е виду сам оратор.

Все больше людей окружает одноэтажный приземистый дом довоенной по­стройки. Теперь он уже похож на осажденную крепость. Уже взошли на крыльцо, колотят прикладами в дверь..,.

Внезапно вспышка света выбрасывает из темноты стоящего под самым окном Юрочкина. Он судорожно дергается назад. Прямо перед ним, в окне – грозный силуэт Точисского, с револьвером в руке, в другой – что-то похожее на бомбу. Жестом, каким отгоняют злую налетающую осу, Юрочкин испуганно отмахивается от этого зрелища, потом выхватывает из чьих-то рук карабин и, закрыв глаза, палит прямо перед собой. Тут же раздаются еще выстрелы…

ИЗ ПИСЬМА Марии Павловны Точисской белорецкому краеведу Всеволоду Ильичу Куликову, датированного 25 ноября 1965 года.

“… Я, например, совсем забыла, какого числа это произошло. В ту ночь мы не ложились спать, ждали отца. Мы знали, что он в штабе на заседании с Кашириным. Вернулся около двух часов ночи, очень взволнованный. И почти тотчас же мы услышали топот, слышно было, как открывают ворота во дворе. Отец бросился к телефону:

– Моя квартира окружена казаками!

Он звонил в штаб. Оттуда ему ответили: «Мы сами арестованы». Кто ответил, я сейчас не помню… Отец велел везде потушить свет и предложил нам спуститься в подвал, но мы наотрез отказались. Тогда он подошел к окну кухни, в дверь которой колотили прикладами. Я помню, что в одной руке у него была бомба, в другой – револьвер.

– Что вам нужно? – спросил он, и в тот же момент раздался выстрел. Он упал. Мы стояли испуганные, в отчаянии и ужасе.Кто-то из нас открыл дверь. Ворвалось несколько человек с поднятыми револьверами:

– Руки вверх!

Но мы просто даже не соображали, чего они от нас хотят.

– Ведь вы же убили его, убили, – повторяли я и сестра.

– Ну да, убили! – И через несколько минут:

– Вздуй огонь!

Настолько это было ужасно, что даже страха настоящего не было.

– Вы что, не видите, где электричество, – сказал кто-то из нас.

– Молчать! – последовал окрик.

Они бросились обшаривать всю квартиру. В это время Березин, видимо, вы­прыгнул из окна темной спальни. Послышался выстрел и крик:

– Свои, свои!

Кто кричал, и кто стрелял, не знаю.

– А, они удирать собрались! – сказал один из казаков. У нас стояли нераспако­ванные корзины с вещами, так как мы только недавно переехали на эту квартиру. Самая большая комната предоставлена была комитету партии. Они стали рыться в столах.

– А, это списки тех, кого предполагалось расстрелять, – сказал кто-то из них, вытащив список дежурных по комитету. Потом Марина пыталась спасти отцовские записки. Тетрадь у нее отобрали. Она в отчаянии повторяла:

– Ведь вы же наши!

– Ваши. ваши. – Отвечали ей.

Что они искали, не знаю. В общем, перевернули вверх дном всё,и ушли, оставив тело отца лежать в кухне…

Потом был домашний арест.Кого-то из отряда Каширина приставили к нашему дому… Ну, остальное уже не интересно. Если бы Николай Каширин был в Белорец­ке, убийства бы не произошло.Но его не было, а потом его ранило…”

ИЗ ДРУГОГО ПИСЬМА М.П. Точисский В. И. Куликову – датировано тем же меся­цем:

«Все, что я говорила Лисовскому (Николай Кузьмич Лисовский, автор доку­ментальной брошюры о Точисском – Н.Х.) он использовал в своей книжке. Ноиспользовалто он очень мало и опять дал ту же версию.Ложную версию, что отец был убит левыми эсерами. На самом деле отца пытались задержать, а потом убили по науськиванию Ивана Каширина… Уже будучи в обозе Блюхера, мы прятались от И.Каширина, который неизвестно зачем нас разыскивал… Также в своей книге о Блюхере автор Душенькин вскольз писал об убийстве Точисского, и опять фигурировали эсеры…

Об отце, как о человеке, что я могу Вам сказать? Любила я его очень, когда была девчонкой, он был очень вспыльчивый и вместе с тем добрый. Помню, как он сражался на собраниях с так называемыми эсерами, так что клочья летели. Я тайком бегала на эти собрания, но о чем шла речь, ничего не понимала. Зимой 1918 г., когда вообще в большевистской организации осталось, кажется, всего несколько человек, я слышала, что отцу предлагали уехать из Белорецка, кажется, в Крым, но он отказался. Вероятно, он продолжал надеяться, что можно чего-то добиться в Белорецке. Что касается моих дневников, то перед эвакуацией я их все сожгла. Конечно, если бы я могла предполагать, что отцом когда-нибудь заинтере­суются, я бы что-нибудь оставила…”

СПРАВКА. Какого же числа погиб Точисский? Мария Павловна пишет, что со­всем не помнит. Данные весьма разноречивы.

В третьем издании БСЭ датой смерти названо 18 июля. Очевидно, эта дата взята из мемуаров А.П. Кучкина. Но она «выламывается» из хронологии событий в Белорецке. Известно, что 18 июля уже начался поход Уральской партизан­кой армии, а за два дня до этого, 16 июля, на совещании красных командиров был избран главкомом Николай Каширин, а его заместителем В. К. Блюхер. Гибель же Точисского и других большевиков произошла, когда ни Блюхера, ни Николая Каширина в Белорецке не было.

Скрупулезная по части хронологии Историческая энциклопедия обозначает даты жизниТочисского: “3 (16) мая 1864 – июль 1918”. В июле, как известно, 31 день… –В некоторых источниках датой гибели называют ночь с 9 на 10 июля.

Марина Точисская в своих воспоминаниях, зачитанных на собрании Уральского землячества в 1933 году сестрой Точисского Марией Лебедевой (упомянутые уже сериалы из партархива Челябинского обкома КПСС), называла последним днем жизни отца 25 июня 1918 года. Все становится на свое место, если предположить, что она продолжала вести счет дням по старому стилю. В переводе на новый это означает 8 июля.А погиб Павел Варфоломеевич около двух часов на девятое. Ссылка на 10 июля вполне объяснима не совсем точным перево­дом со старого стиля на новый.

 

УЖЕ СВЕТЛО, в окне виден пустырь, там растет толпа, доносятся крики:«Дави большевиков!, Они по рабочим стреляли!» Мать и дочери, запертые под домаш­ним арестом, сидят спиной к окну. Плакать – нет слез… За дверью комнаты движение – сменился караул. Казак открывает дверь, с любопытством глядит на арестованных.

– Что же с нами будет? – глядя в его сторону, неизвестно у кого спрашивает Марина.

– А хрен его знает, – отвечает казак. – Говорят, выведут на суд народа.

– Какого народа? – Марина показывает в окно. – Вот этого?

По пустырю уже нельзя пройти. Толпа тащит человека – это Иван Овсянников, один из руководителей большевистской ячейки. Он вырывается, его бьют.

– Вы еще вспомните Точисского! – кричит Овсянников.

– Заткните ему… Комиссарский обломок!

– Глас народа – глас божий, – глубокомысленный замечает словоохотливый казак.

– Вот именно, барышня… – Постояв немного,обращается к арестованным: – Вы своего хоронить будете? – Не получив ответа, продолжает доверительно: – Они там гово­рят: Мы его сами похороним. Какого-то Миканыча с телегой позвали, который хлебом торговал.

За дверью голоса:

– Миканычу залей горло – сделает и смолчит, как вмерло!

– У семьи возьмем самогоночки…

Входят известные уже Миканыч и Маня Волкова, отлученная от каширинского штаба за «осквернение» знамени.Теперь она в одежде сестры милосердия. Оста­навливается:

– Эй, говорю, большевички! Жертвуйте самогоночки на комиссарские поминки!

Мать и дочери отрешенно молчат. Маня оглядывает комнату:

– Вон в какой фатере живут.С комфортом. А все на деньги народные, пьют на­родную кровь. Чего с ними возиться? Это его ублюдочки? Приколоть штыком, пусть за батькой следуют. У, я бы сама… – Казак и Миканыч с трудом ее выводят. Уже с порога она кричит:

– Голову оторвали, перья щипать! Зарезать и мясо отдать собакам! У!

– Мать и дочери видели в окно, как на телеге Миканыча отвозили тело Точисского.Толпа в нерастраченной злобе сопровождала покойника ударами палок… Стук ударов, пришедшихся по краям телеги, был слышен и через окно…

Митинг на церковной площади 9 июля 1918 года

ЕДВА ЛИ КТО-НИБУДЬ УСНУЛ в Белорецком заводе в ту июльскую ночь, после­довавшую за гибелью Точисского. С рассветом нового дня поселок продолжал гудеть.Шум летел за окраины, но не такой зловещий, как ночью, а уже больше похожий на будничный.Тот, что бывает с переполненного базара.

… Можно различить повторяемое в разногласье: “Сход, сход!” и звуки церковно­го колокола. Люди, которых эти призывы застали на улице, поворачивают и торопятсяк Церковной площади. При этом, кажется, что они избегают смот­реть в глаза друг другу.

Ближе к Церкви пробираться труднее, а шум усиливается. На самой площади толпа сбивается в круги, вроде тех, что расходятся по воде от брошенного камня. Люди жмутся по окружности к стенам домов и амбаров.Перед нами широкое безлюдное кольцо – пустая площадь, неподалеку от церкви плотное кольцо из народа, сдерживаемое казаками и красногвардейцами, на конях и пешими. За этим заслоном – опять пустое пространство, и лишь на ступенях церкви, как бы в центре всех расходящихся по площади людских кругов – несколько человек, среди которых ближе всех к народу – Иван Каширин.

Красный командир одет, как всегда, шикарно. Кумачовая рубаха, подпоясанная серебряным поясом, синие галифе, хромовые сапоги – все у него в порядке и блеске.Однако бледное лицо выдает растерянность от прошедшего дня и двух ночей.

Ночью же казаки не узнавали своего командира.Он казался невменяемым от ярости и бессилия. Видел вспыхивавшие пожары, в штаб к нему то и дело залетали казаки, взволнованно твердившие, что белорецкие эсеры восстали на большевиков и кое-кто из сводного казачьего отряда пошел за ними, эсерами. Убиты большевики Точисский, Овсянников, Иван Ульянов. Контрреволюция, в общем. Каширин скрипел зубами -ночь, темно!

– Я не ночная гиена. Ночью, куда ни сунься, только кашу с кровьюзаваришь. Рассветет, я им покажу контрреволю­цию!

Мог ли он ожидать такого, когда вел сюда, в Белорецкий завод, свод­ный отряд красных казаков, где только что избрали его командиром, отдав пред­почтенье перед Томиным?… Но сейчас, на церковном крыльце, стараясь выглядеть спокойным, Иван Каширинговорит твер­до, уверенно, обращаясь к народу:

– Мои красные казаки не виноваты в том, что у вас происходит. Местные власти во главе с комиссаром Точисским взбунтовали народ. Комиссар Точисский сам пытался стрелять в народ. Старику была одна колокольня – умереть. Мои казаки…

Тут перед ним оказался, неизвестно откуда вынырнув, маленький кудрявый че­ловек, в народной одежде, но растрепанный и расхристанный.

– Значит, эта… – он в пояс поклонился Каширину, так и казалось, что ноги разъ­едутся, – вы, эта… благодарствуйте, Иван Дмитрич, что от антихристов помогли нам ослобониться. Мы тут эта… – он покосился на толпу, словно без ее поддержки не мог дальше говорить. Оттуда крикнули:

– Валяй, Обрубок!

– Мы, эта… – опять со всего присловья начал Обрубок, – к вам, Иван Дмитриевич, чтобы нам дозволенье дали с другими антихристами посчитаться. С большеви­ками. Мы тут за ночку некоторых уже пощекотали. – Ничего нет у него в руках, но не вблизи, кажется, что он держит нож и двумя пальцами обтирает его лезвие. – А Точисского ваши казаки кончали. Так, эта, другие еще остались, мы просим…

– Да чей ты, такой герой? – подойдя к нему вплотную, спросил Каширин.

– А Копьев я, Андрей. Мы, Копьевы, люди известные, весь Белорецкий завод хлебом кормим.

– Ты ведь не один ночью воевал? Дружков своих сюда, я хоть полюбуюсь на вас, молодцов этаких.

Копьев-Обрубок, снова оглядываясь на толпу, нерешительно замахал руками.

– Выходите, выходите, ночные смельчаки, на парад! – командует Каширин. – Кто еще ночью порядок наводил, три шага вперед!

– Что ж вы? – обращаясь к толпе, негромко зовет Обрубок.

Не сразу, но выбрались еще двое.Третий было сунулся, но сейчас же попятился обратно в толпу.

– А вы чьи? – спросил Каширин. – Представляйтеся.

– Мамыкин Иван… Корнилов Николай…

– Взять бандитов! – Мгновенно изменилось лицо у Каширина, стало властным и беспощадным.

– И другие тоже не уйдут.

Людская толпа охнув, подалась вперед, потом, отброшенная заслоном, – назад. Те, трое, хоть и не ожидали такого поворота, спокойно не дались, но их тут же пригнули к земле и крикнуть не дали.

– Слушай белорецкий народ! – Каширин подошел ближе к заслону, жестом будто раздвинул его.

– Эти… жиганы ночью, много крови пустили. Они ответят по революционному закону. Пускай они и все такие знают, что красный командирИван Каширин им не друг, а враг. Я и мои казаки будем до конца сражаться за Советскую власть, народную власть, вот чего. И в моем отряде завелись некото­рые подлецы.Я сам проведу строжайшее следствие против контрреволюции… Кто желает вместе с нами бороться за власть народа – записывайтесь в дружину!

Серменево. Утро 10 июля 1918 года

ТАКОЙ ЖЕ СТУК СЕЙЧАС в нежилой деревенской избе, заставляет Александру Леонтьевну и дочерей очнуться от навязчивого кошмара. В сенях голос:

– Есть тут кто?

– Казаки, – вскакивает мать, судорожно хватаясь за дочерей.

– Тот съездил, донес, – произносит Марина. – А ну, не сметь бояться! Что это вы, в самом деле? Поглядел бы сейчас папа…

Но уже вошел своим твердым шагом Даутов, командир серменевской боевой дружи­ны.

– Товарищ Даутов, – бросается к нему Марина. – Я хотела… я сама искать вас хотела.

– Спокойно, спокойно, девочка. Мне сказали, что вы здесь, – говорит Шагиахмет Мухаметдинович.

И СНОВА ГОРЫ И ДОРОГА. На этот раз в необычном сооружении, которое своим тарахтеньем и стуком далеко дает о себе знать. Это уже знакомое нам подобие автомобиля, свинченного и сваренногоиз заводской рухляди и мотора, привезенного с фронта.В нем Илья Кожевников выезжал на встречу Николаю Каширину и вел бой с белогвардейской пушкой… Теперь слева от шофера сидит Александра Леонтьевна, сзади – Маша, Марина и Даутов. Сидят так, что разговор на ходу у Даутова получается только с Мариной, другие его не слы­шат. А та, оправившись от шока раньше матери и сестры, торопится излить пере­житое:

– Если бы вы знали, товарищ Даутов… Они его, мертвого, палками стегали… А мы так и не знали, что с нами сделают, пока этот товарищ из Уфимского штаба… нас помог вывезти…

– Вас больше никто не тронет, – твердо обещает Даутов. Вы будете при моем штабе. А в Белорецке порядок уже наводят.Там Блюхер и Николай Каширин. Он на брата не похож. Все арестованные большевики освобождены. Порядок будет. Эсе­ры там, конечно, распоясались… Иван Каширин приказал расстрелять десяток белорецких эсеров.

– Так он же сам велел с папой расправиться! – вскипает Марина.

Даутов с виду спокоен и невозмутим.

– Такого приказа он отдать, конечно, не мог. Но с ним разберутся. Не сейчас, так потом. Непростой он человек, Иван Каширин. Воображает себя уральским Стень­кой Разиным.Так про него говорят. Иногда настоящий боевой командир, а иногда… веревки из него может вить, кто захочет. Знаешь, что он на сходе сказал?

ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ РАБОЧЕГО ЕВСЕЕВА (Белорецк), выступившего на собра­нии Уральского землячества в 1933 году в Свердловске:

«Иван Каширин утверждал, что после того митинга люди стали записываться в дружину и наступил порядок. Это не так. По Белорецку и после митинга нельзя было пройти.Я сам ночевал на горке, не мог пробраться домой… Наоборот, рабо­чие не стали записываться в дружину, а начали выходить из партийных организаций. А в отряд к Каширину, это общеизвестно, записывались те, кто желал получить оружие. Про­тив кого они потом его применяли – это другой вопрос.

Настоящий революционный порядок в Белорецке был наведен через несколько дней, когда в поселок пришли отряды Блюхера и Николая Каширина. Отсюда на­чался поход Уральских отрядов красных партизан на соединение с Красной Армией..

Что до Павла Варфоломеевича Точисского, то он был мне первым товарищем. Познакомились мы с ним вскоре после Февральской революции. Он на многое мне открыл глаза. И не только мне, а многим моим землякам-рабочим. Мы очень уважали его. Он чувствовал грозившую ему опасность.Даже говорил мне, что, может быть, не сегодня – завтра будет убит. Но поста своего не оставил до конца.

ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ А.П. КУЧКИНА (1929 г.): «Мы не раз выступали с ходатайством переименовать город Белорецк в Точисск… А Точисск уже достойно отбыл свое в истории. Белорецк-Точисск посылал своих лучших сынов на борьбу с белогвардейщиной. Один лишь пехотный полк Пирожникова, созданный из рабочих, насчитывал более 1300 бойцов. Точисск посылал по реке Белой на Сормовский завод барки с чугуном, так необходимым для защиты революции. Точисск не раз подавлял попытки контрреволюционных мятежей.Например, в феврале 1918 года, когда в поселок прибыли тайные представители Дутова, чтобы организовать мя­теж. Точисск поддерживал связь через своих представителей с Совнаркомом. Пред­ставитель Точисска, один из старейших деятелей партии большевиков, П.В.Точисский, открыл 2 января 1918 года в Екатеринбурге 3-ю областную конференцию РСДРП (б)…

Сергей Есенин назвал восемнадцатый год несчастным. Колыбель революции была залита кровью. В списке раненых большевиков Ульянов-Ленин, в списке погибших Шаумян и бакинские комиссары, Володарский, Урицкий, Точисский… Урицкий до конца своей жизни был против введения смертной казни для активных контрреволюционеров…

Судьба таких людей, как Павел Варфоломеевич Точисский, отразила в себе многое, характерное для того времени. Мы еще раз ощущаем, как мала и в то же время как неизмеримо велика для эпохи цена человеческой жизни, бросившей себя в огонь революции.»

 

Дополнение к тексту, записанному со слов внучки Точисского Виргинии Папыриной в апреле 2014 года.

– На момент эсеровского мятежа, к июлю 1918 года моей маме – Марии Точисской было 19, а младшей сестре – Марине Точисской – 14 лет. В ночь на 9 июля 1918 года, когда убили деда (Павла Точисского) его жена Александра Леонтьевна с дочерьми в ужасе просидели до рассвета. А к вечеру следующего дня местные большевики прислали за ними телегу и парня из уфимского отряда по фамилии Иванов, который сопровождал их до Серменево. Там Точисские прожили три недели. В первых числах августа им удалось уехать в обозе проходившей через Серменево партизанской армии и проследовали с ними до Кунгура. Им довелось даже наблюдать за боем блюхеровцев с белыми у села Петровское. После соединения с частями Красной армии сестры работали в политотделе стрелковой дивизии. Потом Мария уехала в Москву. Вскоре в столицу приехали и Александра Леонтьевна с Мариной.

– Фамилия мужа – Точисский, – продолжает Виргиния Михайловна, – тогда помогла Александре Леонтьевне с дочерьми устроиться в столице. Мама (Мария Точисская) работала у Крупской в наркомате просвещения, где познакомилась с будущим мужем – Михаилом Сергеевым. В 1927 году его назначили министром просвещения Чувашии и Сергеевы уехали в Чебоксары. Я (Виргиния) родилась у них в 1931 году, а старшая сестра, Светлана – в 1924-м. Как и многих руководителей, Сергеева в годы репрессий преследовало НКВД. В 1937 году его арестовали и дали десять лет лагерей без права переписки. В 1941 году в лагере он умер.

Таким образом, 42-лет Мария Точисская, раздававшая листовки на белорецкой плотине и помогавшая отцу в большевистском движении, осталась вдовой. Как жену врага народа, ее уволили из библиотеки. Чтобы выжить, она бралась за любую работу. И тогда (а был уже 1947) Мария решила вернуться в Белорецк, где погиб ее отец. Здесь дочь Точисского с двумя детьми встретили в горкоме партии.Помогли с жильем и с работой. Сначала жили в гостинице на ул. Пушкина, в доме, где до 1987 года была музыкальная школа.

Наша бабушка – Александра Леонтьевна Точисская – доживала в доме большевиков в Москве и умерла в ноябре 1936 года. Моя мама – Мария Точисская (Сергеева), последние годы жила в доме по ул. Хмельницкого. Умерла в ноябре 1974 года. Похоронена на Укшуке.

Сегодня потомки Павла Точисского живут в Уфе, в Мурманске, в Краснодаре, в Зеленограде. Но фамилию прадеда – Точисский – никто из них не носит.

 

Повесть Николая Худовекова «Звезда отца»

Поделиться: